Никто

I have seen what the darkness does

Say goodbye to who I was

I ain't never been away so long

Don't look back, them days are gone

Follow me into the endless night

I can bring your fears to life

Show me yours and I'll show you mine

Meet me in the woods tonight.

— Lord Huron

      Белый коридор. Едкий запах хлорки. Мерзкие ассоциации витают, наталкивая на грустные воспоминания. Он нервничает, да, несомненно. Такой напряжённый, не замечает, как похлопывает ладонью по колену, выбивая незамысловатый ритм. На низкой неудобной банкетке рядом с ним сидит угрюмый старик, погружённый в чтение газеты. Этот старый пердун, он настолько древний, что у него ни единого тёмного волоска на голове, а глаза по-рыбьи мутные. Конечно же, этот человек рядом с Тимом — невероятный счастливчик, раз прожил столько лет. Раз ему было дозволено прожить столько лет.       Вдалеке гулко разносятся торопливые поскрипывающие шаги.       — Мистер Райт? Доктор Гриффитс ожидает. Я вас провожу, — голос медсестры тонкий и уставший. Она достаточно красива, короткий халат обнажает стройные загорелые ноги, но для Тима сейчас она точно пугающий ночной кошмар.       — Да, спасибо, — Тимоти Райт с трудом поднялся на ноги. Было тяжело. Казалось, будто он уже успел прирасти к этой мерзкой банкетке.       Сегодня утром пришли анализы. Всё так запутанно, столько непонятных пугающих слов... Стрелочки вверх, стрелочки вниз, красные цифры — всё точно плохо. И он не знает, что с ним. Его доктор говорит, что это может быть рак. Право дело, когда Райт первый раз об этом услышал, сердце будто бы свалилось в бездну.       Мучительный кашель изводит его уже длительное время. Нескончаемая мигрень, а боль в костях такая, будто они раскалены до бела в адской печи. Голова идёт кругом, тяжело дышать. Последние две недели по утрам, только проснувшись, он откашливает алые и тёмно-вишнёвые кровяные сгустки. Это нехорошо. Это очень страшно: Тимоти нет и тридцати, а он уже может умереть.       На прошлом приёме, склонившись над бумагами, сняв очки, доктор печально пробубнил:       — Я не хотел бы вам это говорить, но... Я думаю, тут дело намного серьезнее, нежели просто простуда. У вас в семье никто не погибал от рака, Тимоти?       Никто не погибал... Не погибал...

Погибал.

      Казавшийся ранее маленьким, коридор тянулся бесконечно. Руки Райта, сжавшиеся в побелевшие кулаки, мелко дрожали. Вот, ещё немного, и он узнает, что с ним. Сколько ему ещё осталось? Что он успеет за это время?       И успеет ли вообще...       Первая ночь, право дело, была самая страшная. Хотелось рыдать, да так громко, как только можно было. Но Тим сидел один, сгорбившись в гнетущей тишине дома и думал, думал. Мысли переполняли мозг, и роились, и гудели, перебивая друг друга. Голова его была точно мраморное гнездо разгневанных шершней. Что он успел в этой жизни? Что он, жалкий и одинокий, повидал, кроме этого чертова мелкого городишки и лечебницы? Всё такое однообразное здесь, всё такое скучное и излишне правильное... Райт хотел бы отдать всё, чем владел и что имел только за то, чтобы больше никогда не видеть эти убогие улочки и мелкие типовые домишки. Это не болезнь, это Хелена тайно душила его в последнее время! Эти скучные однообразные дни в однообразных ландшафтах. День сурка. Один и тот же маршрут, один и тот же паттерн поведения, устремляющийся в бесконечном цикле суток. И, после смерти, земли родного городишки пожрут его никчёмные останки, переварят полностью, и ни одна живая душа не вспомнит о том, что когда-то жил Тимоти Райт...       Истощённый, кахексичный, болезненный образ его матери в гробу, утопающем в белых и бледно-жёлтых лилиях. Невидимая глазу хворь сожрала её, не оставив практически ничего от той самой Джанет Райт. Метастазы везде, где только возможно. Зловоние распада. Зловоние болезни, витающее в доме, где она жила, оно вновь ударило в ноздри. Гнойно-цветочный аромат разложения и неминуемого конца... Или это теперь уже его запах?!       Всё его детство прошло в больнице. Неужели, не успев забыть холодные белые стены и всепроникающую мерзкую чистоту, он скоропостижно закончит свою жизнь там же?       Но ведь ещё так много здесь, в этом мире. Например... Например, он ни разу не был на пляже, не видел океана. Безграничные синие просторы снились ему по ночам. Освежающие, ласкающие, и такие красивые. В этих своих снах Райт нырял в солёные бескрайние воды с головой, но каждое утро просыпался в своей кровати. Над ним: привычный потолок, знакомый до боли. Воздух вокруг него пресный и тёплый. И никакой воды.       Зато он видел бескрайние леса. Всё его проклятое детство прошло в тени вековых елей, обречённо стонущих в лесном безмолвии. Щебетание и треск птиц. Парк Россвуд, укрывающий маленького Тима от ночных кошмаров. Колючие ветви, укромные прохладные местечки: такие далёкие от безликих кошмаров. Дикие лошади на пастбище у Кахабы: такие свободные и пугливые. Интересно, они, эти лошади, хоть раз задумывались, зачем они там пасутся? В чём смысл каждое утро просыпаться и идти к реке, прятаться в тени деревьев от летнего зноя? И мечтают ли они в тайне о синеве океана?       Зачем он здесь вообще, в этом мире? Тимоти никогда это не приходило в голову. И то, что можно умереть. Разве он думал о смерти настолько серьёзно хоть раз? Когда что-то дано тебе просто так, о ценности никогда не задумываешься.       По сути своей, в этом невыносимом мире он теперь один. Никто не любит его, и он не любит никого. Все его отношения заканчивались спустя три свидания. Тимоти Райт был пропитан неприятной меланхолией, что несомненно отталкивало. Стоило ему начать встречаться, и хоть немного открыться другому человеку, как непонимание настигало его. Те девчонки, что учились вместе с ним в колледже, его коллеги, его случайные знакомые, они говорили потом, что Тим хорош в постели, что он романтичен, что он хороший собеседник, но дальше этого они его не хотели знать. Впрочем, и он не горел желанием портить другим настроение. Он и не расстраивался: он прожил с собой всю жизнь и прекрасно понимал, что он за человек. Он и сам бы не хотел с собой долго общаться. Он… он… он… от него по спине пробегает неприятный холодок.       Допустим, от этой его жизни осталось не так много. Тим здесь не останется. Что вообще она стоит, эта жизнь? Крошечные невидимые глазу клеточки, которые сошли с ума. Мерзкая опухоль, которая спрутом разрастается, поглощает его изнутри. Она ползет, ползет по сосудам, прорастает в ткани, разрывает их на куски и, кажется, он чувствует её пульсацию прямо сейчас, стоит лишь замереть. Нечто внутри него, что он не может контролировать. Истинное бессмертие, которое не заслуживают люди, вот оно: убийственное и жестокое. Это бессмертие, эта вечность — дурацкая насмешка над двуногой тварью.       Человечество не заслуживает бессмертия, безусловно. Оно короткую жизнь умудряется сделать невыносимым испытанием, что говорить о бесконечном.       Тим закашлялся, закрыл рот руками. Спазм согнул его пополам. По ладоням поползла теплая слизистая субстанция. Стало противно настолько, что вот-вот вырвет. Он испустил сдавленный печальный крик. Нечто кровожадное там, внутри, оно пожирает его внутренности!       Допустим... Допустим... Допустим, несколько месяцев. Что он хочет от жизни, от себя? Что вообще успеет сделать?       Допустим... Сначала будет страшно и он подумает о том, чтоб найти короткий выход?       Допустим... Но за болью от скорой кончины скоро придет смирение. Ведь так всегда бывает. Когда умерла его мать, Тим думал, что не сможет жить. Было тяжело засыпать, ещё тяжелее — просыпаться. Но день сменял день, и с током времени боль отошла на второй план. Сейчас ему больно, несомненно, когда он видит её фотографии, слышит её любимые песни по радио. Но это чувство уже перестало быть невыносимым, точно страшная глубокая язва затянулась полупрозрачной розовой корочкой. Всё постепенно проходит, привыкаешь даже к самому поганому, иначе можно и вправду с катушек слететь.       Его мама умерла от рака груди. Она не говорила своему сыну до последнего, что болезнь победила. И только спустя два дня после её смерти Тим узнал об этом. Неприятный звонок посреди ночи, а далее всё как в тумане: бесконечные тягучие дни. Он правда думал, что не выдержит. Но он привык.       Один, абсолютно один. В этом мире у него не осталось никого, хотя...

      Брайан.

      Где он сейчас, его друг?       Последний раз они говорили уже, кажется, вечность назад.       Тим взял телефон, открыл записную книжку, но тут же остановился. Тот самый Брайан Томас, он сейчас в Калифорнии. Там тепло. И там океан. А Тим здесь, в этой Алабаме, где нет никакого океана. И сколько времени уже прошло... Вот что он ему скажет? «Привет! Надеюсь, у тебя всё хорошо, потому что я умираю от рака! Пока!» Аж смешно... Брайан Томас единственный, кажется, кто не испугался этого занудного и болезненного мира Тимоти Райта. Но, может, сейчас всё изменилось? Может, этот самый Брайан настолько счастлив в своей этой Калифорнии, что слушать печальные бредни своего друга уже не захочет?

Допустим...

      Медсестра остановилась возле двери в кабинет и тихонько постучала.       — Да-да, заходите!       Бесконечные тесты, анализы. Столько денег, потраченных на прояснение приговора, столько счетов, за которые непонятно, как теперь расплачиваться... Сейчас доктор обрадует его диагнозом.       Глубоко вдохнув и собравшись с силами, Тим открыл дверь и вошёл в светлое просторное помещение.       На столе лежала огромная бежевая папка. Позади врача, на выключенном негатоскопе, висел рентгеновский снимок грудной клетки.       Врач —пожилой седой мужчина — поправил массивные очки, пристально посмотрел на своего пациента.       — Что же, анализы пришли.       Сейчас всё закончится.

Глубокий вдох. Выдох. Вдох. Дыши спокойно. Дыши размеренно. Здесь нет ничего, что может тебе навредить. Ты в безопасности. Всё нормально. Всё хорошо.

Ты не о чём не волнуешься. Потому что ничего нет у тебя на душе. Выдох.

Что ж, порадуйте.

***

      Утром он проснулся намного раньше будильника, ещё до рассвета. И долго лежал, не решаясь встать: вспоминал, снилось ли ему хоть что-то. Сон был тягучим, мрачным, однако, помимо физиологического удовлетворения, не принёс ничего. Что же, тоже неплохо...       Тимоти Райт, вслушивающийся сейчас в тишину комнаты, не видел снов уже несколько лет. Никаких кошмаров. Но и никаких счастливых и радостных ведений в то же время. Каждый вечер он просто отключался, окунался в тёплую тьму. Наверное, умирая, люди чувствуют подобное? И, стоит сказать, каждый раз т а призрачная надежда, что он не проснётся, не покидала его.       Но, даже несмотря на полное отсутствие снов, мужчина радовался тому, что хоть ненадолго выпадает из этой реальности. Впрочем, «радовался» звучит слишком громко.       За окном сейчас холод, слякоть и снег. Свет, проникающий в крохотную убогую комнату, грязный и непривычный. За все свои годы, Тим вживую не видел такой зимы: настоящей, северной. Как с тех рождественских открыток, что его мать посылала дальним родственникам когда-то давно. В Алабаме было намного теплее зимой.       За дверью послышалась возня и звон посуды. Видимо, проснулся Тоби и начал готовить завтрак.       Этот странный Тобиас... После того вечера, как они пришли с ужина писательницы, прошло уже несколько дней. Они толком и не разговаривали: каждый раз, когда Тим смотрел на парня, внутри него вскипала непонятная злоба. Просто до тошноты. То, что случилось с Брайаном... Мог ли этот вечно заикающийся чудак быть причиной того, что произошло? Мог ли он приманить высокое существо, указать путь к несчастному беглецу? Случайно ли, намеренно ли — это абсолютно не имело значения.        Тоби странный, да, и других слов для его описания не придумать. Странный. И немного глупый, до смеха. Все эти дни он то и дело просил прощения у Тима. Всё ходил и извинялся, извинялся. Подлизывался. Садился рядом и клал руку на плечо, а после долго-долго смотрел в глаза, практически по-собачьи, так жалостливо, и бормотал, бубнил, что он не хотел, что это всё случайно, он ведь такой балабол. Ах, а он ведь всегда страдает от того, что его язык такой длинный… Парень хочет обнять его то и дело, словно неприятный физический контакт сможет исправить ситуацию. Дурак. Идиот. Он думает, что вся эта игра в молчанку из-за того, что он наплёл, что Тим – писатель! Ха-ха. Так мерзко, если честно...       А это мерзкое чувство, оно его преследовало, да. Некая дикая смесь вины, ненависти и тревоги. Тим засыпал и просыпался вместе с ним, а после смерти Брайана оно только усилилось. Горько так, что выть охота. По правде говоря, бывший актёр до сих пор надеялся, что его друг вновь вернётся. Томас воскрес тогда, и почему он не сможет сделать это сейчас?! Да, Брайан вернётся. В один из дней – самых тёмных и печальных – он появится в жизни Тима вновь. Как ангел-хранитель, чтобы отогнать прочь нависшую смерть. Та самая светлая улыбка, только уже уставшая. И уже не злая.       Или он вернётся, чтоб увести его с собой, в самую чащу?       Райт потянулся и сел, свесив босые ноги на холодный пол. Вновь сильно хотелось выпить. Он так давно уже не сидит на таблетках, так что алкоголь ведь его не убьёт? Ха-ха. Тем более, всего пара капель. Пара рюмок — чего плохого может случиться? Пару стаканчиков — ещё никому не вредили... А в голове станет так легко, и ржавые скрипучие цепи упадут с сердца, выпуская невесомую душу в полёт. Выпивка — лекарство без рецепта, чтоб залить кровоточащие внутренние раны.       Тим слез с кровати и достал из-под неё свою дорожную сумку.       На кухне что-то упало и разлетелось по полу со стеклянным звоном.       – Ч-ч-чёрт-рт!       Этот странный мерзкий Тобиас. Он заходит ночами к Тиму, ложится рядом с ним и лежит. Ему снятся кошмары — надо же, какая новость! Он думает, что Райт защитит его. Он считает, что так безопасней, ведь Тим — его спаситель. Ха-ха. Так смешно. Тимоти громко засмеялся, когда услышал это впервые и покрутил пальцем у виска: «То, что мы тебя нашли — просто дурацкая случайность. Никакого божественного проведения в том нет, парень. Вот скажи, а кто, как не твой бог, позволил случиться всем тем кошмарам из твоего прошлого?!» Но Роджерс, кажется, пропустил это тогда мимо своих ушей.       Да, Тим. А ещё Тоби слепо верит тому, что ты не пьёшь с того самого дня, как пообещал ему этого не делать. Ну и дурак, честное слово!       Как только хлопнула входная дверь, Райт, потягиваясь, вышел из комнаты и направился на кухню. В мусорной корзине у раковины лежала разбитая тарелка несколько бумажных полотенец, пропитанных кровью. Тобиас любит хвастаться тем, что не чувствует боли. Со стороны же это выглядит очень странно и пугающе.       Возле холодильника, прикрытая бумажным полотенцем, стояла миска с сэндвичами. Рядом лежала записка, наспех накорябанная круглым кривым почерком: «Не застал тебя. Приятного аппетита и доброе утро. Надеюсь, ты скоро перестанешь злиться. Кофе в кофеварке. Мне очень жаль.»       — Когда-нибудь, — Райт широко зевнул, почесал ёжик волос на голове, — но сам не знаю, Тобиас.       Тим всухомятку съел сэндвичи, абсолютно не почувствовав вкуса: в последнее время еда ему казалась пресной, будто он ел бумагу.       — Ну и дерьмо, честное слово, меня сейчас вывернет… Откуда ты только эту дрянь взял?       Мужчина вернулся в комнату, вновь взял свою сумку. Достал из неё изящную курительную трубку из мутного стекла, небольшую коробочку из-под мятных леденцов, зажигалку. Он только немного расслабится, в чём проблема? До вечера так далеко... А мысли точно его убьют. Он не рад тому, что делает, но иначе никак не получается договориться с самим собой. Это зависимость чистой воды, но Тим полностью это принимает. Также он прекрасно понимает и то что зависит не от вещества, а от тех видений и ощущений, что находят на него из-за этой мерзкой химии.

      Тим щёлкает зажигалкой.

      Тим затягивается.

      Тим слышит тихое потрескивание вещества в трубке.

      Глубокий вдох, задержка.       Волны накатывают на него, и душа точно отделяется от мяса и костей. Лёгкая дрожь и звон проносятся по пространству вокруг, охватывая и унося далеко-далеко, туда, где он был раньше.       Раскинув широко руки, свесив голову вниз. Весь мир вверх тормашками, но это не проблема. Тиму казалось, будто он не здесь, не в этом времени и не в этом мире. Пахло вокруг свежестью, ветер шевелил отросшие волосы на его голове. Под ним зелёная молодая трава, на нём – красная клетчатая рубашка. Солнце светит так ярко на синем небе, а вокруг сплошная ранняя осень: она пригревает, пробивает на лёгкий пот. Ничего не случилось, ничего не случалось. Тело слегка подрагивает в потоках экстаза. Тень опускается на него. Тонкие знакомые руки касаются его шеи, его отросшей бороды, плавно и невесомо скользят по его приоткрытым губам.       – Я скучал.       Поворачивая голову, открывая глаза, он не видит ничего, кроме тощего торса. Выпирающие ключицы. Бледная кожа и тонкая шея. Но Райт не смеет взглянуть в лицо человеку рядом с собой. Оно недоступно. Он не помнит... Да, он не помнит, как выглядит Джей. Тим вновь закрывает глаза, тяжело вздыхает.       – Скажи мне, что всё хорошо, и я успокоюсь, – внутри так приторно, так свободно. В голове легко-легко. – И что никакого Оператора. И что у тебя в руках сейчас нет камеры.       – Всё хорошо, – спокойный голос Джея доносится до него из глубины памяти и сердце ускоряется, – мы все в полном порядке.       Суженные зрачки смотрят в видение, не ощущая реальности. Лучше сна. Почти что сон. Так хорошо и так спокойно, как раньше. Дыхание то быстрое, то вновь медленное. Лицо багровеет из-за прилившей крови.       – Давай уедем отсюда? И не будем снимать этот дурацкий фильм? Что ты об этом думаешь, Джей? Алекс и сам справится. Только подальше от Алабамы уедем. Так далеко, так далеко… где нет леса. Возьмём с собой Брайана.       Но Джей не отвечает. Он не отвечает, хотя Тим знает, что Меррик полностью согласен с этим планом. Этот Меррик, нереальный, выдуманный, он всегда с ним согласен. Не спорит. Не действует самостоятельно. Не поступает глупо. Его отдушина, его горькая мечта. Этот Меррик, он из его бреда, он никогда не умрёт раньше Райта. Они разговаривали, они смеялись до того момента, пока видение не начало растворяться. Выныривая из прихода, Тим снова почувствовал тяжесть. Возвращаясь в тело себя, в больное и слабое, ему захотелось закричать.       Остаток дня, до того момента, как не стемнело, Тим просидел в своей комнате, слушая радио. Дебильные рождественские песни играли без остановки, по кругу, по кругу, прерываясь новостями и тупыми разговорами ведущих. Пустая болтовня. Выборы там-то, теракт тут-то. Радикалы и горожане. Наука и кино, кино и массовые протесты. Так много времени прошло с тех пор, как его это по-настоящему волновало. Когда тебе плохо, всё гражданское неистовое желание в тебе пропадает.       Райт лежал на неубранной кровати в позе морской звезды, широко раскинув руки, и смотрел в потолок. Ему ничего не хотелось, кроме одного: чтобы этот нудный день скорее закончился. Время тянулось, будто патока. Он ощущал себя заключенным, отбывающим пожизненное заключение в подземелье. Но, несмотря на это невыносимое чувство безнадеги, мыслей о том, чтобы всё завершить досрочно, у него не возникало. Тим понимал, что слишком устал для этого. У него просто не осталось сил.       Когда полностью стемнело, а за окном зажглись фонари, Тим поднялся с кровати и выключил приемник.        Райт не говорил Тоби о том, то у него за работа: так не хотел, чтобы в самый неподходящий момент к нему заявился этот юнец. Ему хотелось свободы, и совсем не хотелось расстраивать паренька.       Накинув плотную куртку, замотав шею колючим шарфом, Тимоти повернулся к зеркалу и уставился на мужчину по ту сторону стекла. Да… За эти несколько лет он постарел заметно. Отражение такое чужое сейчас, и каждый день нет—нет, но становится всё более чужеродным. Райт не видел своего отца ни разу в жизни, но что-то там, глубоко внутри, подсказывало ему, что сейчас он — точная копия своего родителя.       Закинул темно-синий чехол на спину. Проверил рукой молнию сбоку, поправил потёртую лямку на плече.       Тяжко вздохнув, попытавшись улыбнуться, Тим вышел из квартиры, громко захлопнув за собой дверь.       На улице завывал ветер, бросал в лицо колючий снег. В некоторых окнах и витринах сияли рождественские гирлянды. Во всём этом холоде и серости они выглядели лишними и смешными, как выглядели бы яркие подарочные ленточки на похоронах. Убогость и провинциальный пафос невольно наталкивали на мысли о родной Хелене. Морщась от холода, Райт тихо выругался, поднял на нос шарф, и быстрее зашагал вниз по улице, стараясь не смотреть по сторонам.       — Приятель! Тим! Рад тебя видеть! — грузный мужчина в тёмно-зелёном фартуке энергично помахал Тиму из-за барной стойки.       В зале переговаривались люди, обсуждали последние новости и сплетни. Из гула голосов до Тима несколько раз донеслись слова «церковь» и «пропавшие». Повесив куртку на металлический крючок у входа, Райт подошёл к бару и сел на высокий шаткий стул.       — Что как, пилигрим?       Бармена зовут Бэнни. Он весёлый и любит много говорить, выдаёт нелепые анекдоты и сам смеётся над ними. А ещё к концу вечера он с трудом стоит на ногах, так как не против выпить со своими посетителями «для поддержания вечеринки». Он настолько хороший собеседник, что сумел в один из вечеров разговорить Тима. И так по-детски радовался, что Райт в прошлом музыкант, что совсем не хотел его отпускать.       — А мы тут уже в ожидании Санты греемся. Или ты тоже приготовил нам подарки, Тим?       На исцарапанной столешнице перед Райтом возник низенький пузатый стакан, на дне которого была налита янтарная жидкость.       — А как же. Чет Аткинс подойдёт? Или ты ожидал чего поновее и поюжнее? — Тим схватил стакан, залпом выпил его содержимое. Скривился, крякнул, чувствуя, как крепкий алкоголь прошелся по глотке. — Южнее только текила, Амиго!       Сидящий рядом угрюмый мужик в джинсовой жилетке брезгливо посмотрел на собеседника, затем отвернулся и продолжил дымить вонючей самокруткой.       — Ловко ты, приятель… — Бонни удивленно присвистнул. — А ты не промах, я смотрю. Что ж, а теперь… теперь… Давай, покажи класс на сцене! Время для большого шоу, дружище.       Сцена представляла собой небольшое возвышение у стены, на которое вели три ступени крутой лестницы, скрытые искусственными цветами. Полукругом, высотой до потолка, стояли несколько зеркал, отражая убранство бара и посетителей.       Тим взгромоздился на деревянный лакированный стул, негромко откашлялся. Гитара в его руках — та самая гитара, что принадлежала некогда Брайану, — казалась непривычно тяжёлой.       — «У меня был выбор, с того момента, как я был рождён», — Райт провёл по струнам, наклонился к старенькому микрофону, негромко запел.       Постепенно в помещении бара стихли громкие разговоры. Бэнни, торопливо подковыляв к выключателю на стене, приглушил свет. Посетители пристально смотрели на человека на сцене, а он, в свою очередь, не мог рассмотреть ни единого лица. Все люди перед ним слились в сплошное мрачное месиво теней, что лишь иногда двигались и перешёптывались. Звенели стеклянные бокалы и бутылки. В воздухе плотным туманом стоял дым от сигарет, перегар и пивной дух.       Сегодня в крошечном баре на въезде в город была настоящая толпа. Морозный вечер согнал людей с улицы, заманил в тёплое помещение горячительными напитками. Вот-вот, и скоро будет Рождество. Но зайдёт ли Санта в такую дырень? Были ли унылые горожане хорошими мальчиками и девочками?       Желтый неприятный свет лампы до рези слепил глаза, и Тим развернулся, сел боком к зрителям.       — Следующая песня превосходно подходит для этого города, друзья, — Райт утёр пот со лба, поудобнее перехватил гриф гитары. — «Если мы переживём Декабрь, всё будет хорошо, я знаю…»       Перед Райтом огромное зеркало во весь его рост. Он видит в нём сгорбленный силуэт в мешковатой зелёной футболке и чёрных джинсах. Лицо того человека в зеркале – оно такое старое и уродливое! Тёмные круги под грустными глазами, а кожа болезненно-бледная. Коротко стриженные волосы на висках подёрнулись белизной седины. Тим никогда не видел себя настолько жалким. Рядом с ним, в этом омерзительном отражении, возникла другая фигура: широкоплечая, плотная. Этот темноволосый пришелец из прошлого, его пластиковое лицо тоже бледно: оно застыло в изумлении, сложив тонкие изящные губы и вскинув брови. Скорбная фантасмагория.       Тогда, так давно, когда Тим был моложе... Эти времена, когда он был двулик. Столько свободы, обрамлённой в страх, нескончаемый всепоглощающий трепет. Его тело на вершине своих физических возможностей: плотные напряжённые мышцы, горящие от боли; синяки ушибы и растяжения. Как дикий лесной зверь, тот самый «Маски» таился в темноте Россвуда: точно сжатая подрагивающая пружина, что вот-вот распрямится. ОНО готово сорваться, оно безумно и всемогуще, оно может всё. Тестостерон и адреналин в адской первобытной дурманящей смеси. В своем роде сексуально и успешно. Несомненно, то его естество, оно жалкое и ничтожное по-своему, больное насквозь, но то, что он видит сейчас перед собой...       В горле запершило. Его голос задрожал. Тим стареет, и сейчас он начал это замечать как никогда отчётливо.

«И, увидев снег, меня сотрясает дрожь…»

      Тогда, в те времена, что были уже вечность назад, его саморазрушение было на пике. Лизис разумного. Расцвет личной Персоны. Физическая боль – её, несомненно, было больше. А сейчас? Сейчас осталось только эмоциональная, да и то, в последний год он настолько устал от страданий, что кроме злобы ничего не ощущает. Раньше в его мирке витал опьяняющий запах крови, пороха и ледяного утреннего тумана лесной чащи. На крошечном экране видоискателя, обрамлённый в рябь помех и закутанный в белый шум, величественный и бросающий вызов паранормальному. Всемогущий. Сейчас же, кроме вони гнили и разложения он ничего не ощущает.       Протянув последнюю дрожащую ноту, Тимоти закрыл глаза и опустил голову. Из зала донеслись скудные аплодисменты.       Райт исполнил ещё сколько песен, стараясь не обращать внимание на омерзительного гостя из прошлого. Маски же, ничего не стесняясь, стоял возле него, то и дело старался заглянуть в глаза.       Бэнни, протиравший барную стойку, помахал музыканту на сцене. Этот старый маразматик, он любит Джонни Кэша. А ещё любит весёлые песни. Он слишком жизнерадостный для такой дыры. Тим нравится ему только тем, что он большую часть жизни провёл в Алабаме. Он не такой, как эти гламурные ребята из городов. Тим — нет, Тим не такой, как те педики с западного побережья. Настоящий мужик, на которых держится нация, вот кто такой Тим для Бэнни.       И уже поздно ночью, перед закрытием бара, поблагодарив публику и исполнив пару песен по просьбам из зала, Тим вернулся к стойке.       — Как всегда шикарное шоу, партнёр! — пошатываясь, Бонни подмигнул ему и протянул купюры, сложенные пополам. А после поставил на стойку небольшую плоскую бутылочку, внутри которой плескалась янтарная жидкость. — А это лично от меня. Сам делал! За то, что «Пытаешься быть безупречным», Тимоти Райт!       В отражении бутылочки Тим видел свое уставшее страшное лицо. Неприятный фантом, весь вечер мучавший мужчину, громко рассмеялся, как только Райт потянулся за выпивкой.       Выйдя из бара, Тим устремился вниз по шоссе, прочь из города. Сначала он шел медленно, а после побежал настолько быстро, насколько только мог. «Маски» не отставал ни на шаг, как преданный пес был рядом. И что-то шептал, задушенный пластиком маски, и его шепот был то низким басом, то высоким свистом.       — Отстань от меня! Я не хочу тебя видеть, придурок! Сколько можно меня мучить! — Тим свернул с дороги на протоптанную тропинку и устремился в лес. Ветви деревьев хватали его за одежду, и чем дальше он бежал, тем глубже становился снег.       Ему не хватало воздуха, в легких все свистело, морозный воздух жег трахею, а сердце сжималось болезненно и тяжело.       Тут между стволами мелькнул холодный синий свет. Нечто непонятное, длинное и тонкое. Тим остановился, пристально рассматривая видение. В голове поднялся треск. Такой знакомый, такой привычный. Некогда пугающий, а сейчас такой родной. Как воспоминание из детства, оно манило к себе.       Трясясь от холода, проваливаясь по колено в снег, Тим пошел в сторону свечения и вышел на заснеженную поляну. Мираж мелькнул полосами помех и исчез из виду.       — Я здесь! Смотри! — Райт широко раскинул руки, зажмурил глаза.       Вокруг – лишь тишина, и ничего кроме морозной тишины. Ветки деревьев не шелохнутся под плотными снежными шапками. Человек на поляне дрожит от холода.       Над ним раскинулось бесконечное зимнее небо, в котором ярко светят звёзды и висит надкусанная луна.       — Где ты, сукин сын? Я не бегу от тебя, забирай! Давай!       Тим вспоминает. Тим видит себя, возвышающегося над бездыханным телом молодой девушки. Тим видит себя перед высокой тонкой фигурой. Тим видит себя в объятьях худого перепуганного человека. Тим не может вспомнить, как выглядело лицо этого человека...

 Фантасмагория.

      Всё, что сейчас заполняет его память: монохромное нечто, застывшее в изумлении.       Казалось, будто заскрипел снег. Некто размеренно и не спеша шёл в сторону пришельца.       Тонкая аккуратная фигура. Тонкие пальцы вычерчивают узоры по его груди и шее. «Я не знаю, что бы я без тебя делал, Тим. Скоро всё закончится? И больше никаких лесов?» Джей рядом с ним. И, чёрт! Какого цвета были у него глаза? Тим не помнит лица Меррика. Он помнит его запах. Прекрасно помнит тепло его тела, его голос, его смех и крики страха. Но как выглядело его лицо!       Память вытеснила портрет Джея. Как что-то ненужное, как что-то отравляющее. Порой, Тим задавался вопросом: а существовал ли тот-самый-парень-с-камерой на самом деле, или это была лишь очередная делюзия его больного разума? Меррик. Джей Меррик, кто?       Райт не смел просматривать те видео в сети, избегал этой идеи. Это было бы сродни самоубийству: настолько же грязно и смертельно для него. Тогда, после того, как всё закончилось, он в последний раз заходил на канал «Мраморшных Шершней», чтоб залить последнюю запись #86. Он смонтировал её, находясь посреди дороги. Его руки тогда мелко дрожали, глотка была забита слезами. То самое последнее видео, оно длилось всего минуту, на протяжении которой Райт уезжал из Хелены. «Всё хорошо» – уверяли белые буквы на чёрном. Такие же монохромные, как Маска.

Всё хорошо

      Ноги промокли, и пульсирующие пальцы пронизывает студёная боль. Так холодно. Крупная дрожь бьёт его тело. Приближающиеся шаги, казалось, остановились возле него. Так холодно…

Удар.

Удар.

Вздох.

      Тим открыл глаза. Перед ним – грязно-синяя зимняя полутьма. И никого, кроме него. Полупрозрачный мираж в горчичной куртке сидит возле дерева, устало запрокидывает голову. Вздыхает так раздражённо. Он его не покинет. «Маска» – его проклятие до конца дней. Его проклятие, его ноша, его личный палач. Nupta Contagioso. Его и только его. Рука к руке, лицо к лицу.       Отвратительное лицо в напоминание, в укор страху перед безликостью.        — Почему т-т-ты ещё здесь?! — озноб трясёт всё существо человека посреди леса.       Рядом с сидящим «Маски» появилась ещё одна фигура: такая худая, с виновато опущенной головой. Бледная личина второго гостя ухмыляется кровожадно, показывая гигантские зубы.       Худощавый силуэт, голова обречённо опущена. Коричневая кепка, кофта с капюшоном.

Как выглядело его лицо!

      Он не помнит. И, наверное, уже никогда больше не вспомнит. Джей теперь безлик.       Тим помнит лицо Брайана. Прекрасно помнит кровожадный безумный оскал Алекса. Помнит Джессику — бессознательную, и в полном здравии. И то, как блеск жизни покинул её глаза в е г о руках. Эми, Сэт – их побелевшие сухие глаза. А Джея будто бы и не существовало в его жизни.       Безвольная кукла, охладевший труп, лицо которого сокрыто за козырьком кепки, будто за маской. Волна паники в который раз накрыла Тима. Дыхание сделалось частым и поверхностным, всё его существо до последней ничтожной клеточки затряслось, подчиняясь цунами адреналина. Вновь и вновь перед глазами. От этого преследователя спасения нет. Он сам себя отравляет!       «Маски» обнял за плечи своего спутника, промычал сдавленно нечто непонятное. Этой твари нравится мучение его же будущего. Прошлое навсегда так и останется прошлым, мечтающем о смерти будущего!  — Да пошли вы все к чёрту! — хриплые проклятия облачком пара вырвались у Тима изо рта.       Райт распахнул куртку, достал из внутреннего кармана бутылку, которую ему дал Бэнни в конце вечера. Открутил тугую крышку, залпом выпил. Поморщился в отвращении, почувствовав растекающуюся липкую горечь и холод спиртного.       — Что, теперь не так весело? Вы, вы, — мужчина замахнулся и кинул бутылку в сторону миражей, — вы все это не любите!       «Какого чувствовать, что ты убил всех своих друзей, Тим?!» — «Маски» беззвучно засмеялся, схватив себя за голову. «Скалли» яростно оттолкнул его от себя и, тяжело поднявшись на ноги, зашагал к Райту, не оставляя за собой следов.       Мрачный бетонный мешок с обгоревшими стенами: даже спустя столько лет в нём витает едкий запах гари и химии. Тим там не один. Среди обожженных бумаг, утопающий в пыли и копоти. Тонкая шея его спутника обвита тонкими полосками магнитной плёнки. Лоснящаяся на слепом свету лента тянется вверх и вниз, уходит под бледную холодную кожу, вырисовывая безжизненные узоры мёртвых ветвей. Тонкие поджатые губы черны, вымазаны в копоти, они приоткрываются. Точно клубок змей, изо рта человека выпадают перепутанные нити пластика.       Он кричит, перебиваемый статикой. Каким было его лицо! Какимбылоеголицо!       Он сжимает его в своих объятиях. Крепко. Он не хочет его отпускать. Звук выстрела гремит, как гром, вызывая первобытный ужас, пожирающий всё трепещущее естество. Он его спасёт. Он не допустит ошибки в этот раз. Он сможет! Он успеет! Он знает! Он поменяется с ним местами!       Но горячая кровь стекает по его рукам, капает на пыльный пол и обращается тут же сыпучим пеплом.       Горечь алкоголя и слёз надавили на связки, заставив испустить отчаянный болезненный вопль. Гудящую от воспоминаний голову начала заполнять бесконечная согревающая пустота. Зубастое видение подошло к мужчине вплотную, устало посмотрело прямо в глаза чернильными провалами. Оно всегда было безмолвно, никогда не произносило ни единого звука, но Тимоти прекрасно понимал его. Райт поднял дрожащие бледные ладони и коснулся маски существа, что стояло возле него. На секунду ему и впрямь показалось, будто он чувствует шершавый пыльный пластик под подушечками пальцев.        — Мы должны были поменяться местами. Ты нашёл бы выход.  Все остались бы живы, кроме меня. Это всё моя вина. Я не хочу жить лишь потому, что вы все мертвы!       Моргнув полосами помех, перекосившись в статике, оба видения растворились в лесной тиши.       Либо Тим, либо Джей. Кто-то один из них должен был остаться жить. Либо Джей... Либо Тим. И никак иначе. Зло победило и в тот раз... Теперь и он обречён, но сама смерть не хочет принять его в свои желанные объятья.       Джей был тем самым утерянным ковчегом. Тем единственным, кто мог найти верное решение в той смертельной головоломке. Да, он был самым умным. Но ты опять всё испортил. d0bad0b0d0ba20d0b2 Он совсем не помнил. d18bd0b3d0bbd18fd0b4d0 Впрочем, ему это было и не нужно. b5d0bbd0be20d0b5d0b3d0be20d0 Это было слишком больно вспоминать. bbd0b8d186d0be3f       Тим упал на колени и громко зарыдал. Было так холодно, но он будто бы и не ощущал этого. Он один. Он абсолютно один остался в этом мире.       Если бы вернуть прошлое, всё повернулось бы иначе. Если. Если. Если.       Время назад не повернуть. А если бы это было возможно, то не было бы ничего во вселеной, ни добра, ни зла.       Райт зажмурился, сглотнул горькую слюну. Потихоньку становилось легче, проблемы будто отступили на второй план. Это допинг, это не выход, но ему плевать. Он не может быть всегда пьян, воистину, но хоть те короткие моменты облегчения заставляли его двигаться дальше. Он не нужен даже смерти, он потерял всякий смысл. Тим всего лишь измученное тело, опустошённый кусок мяса: лишь лизис мысли и эмоций.       Тим так и остался в Бэннедикт-Холле, погребённый под слоем пыли и сухих еловых игл. Здесь, посреди леса, в богом забытой дыре, здесь сейчас не Тимоти Райт.       Райт поднялся на онемевшие ноги, слегка пошатываясь. Огляделся вокруг, пытаясь рассмотреть своих мучителей. Никого вокруг. Теперь он один. От этих мыслей тянуло блевать, становилось так мерзко.        Абсолютно один, и в бреду и наяву, и что осталось здесь для него, хотя...       В его памяти промелькнуло перепуганное лицо, изрытое уродливыми шрамами. Это лицо он помнил.

И хозяин этого лица... Он тоже прокажённый. И он тоже один.

***

      Сон Тоби был беспокойный. Парень крутился в разные стороны, тихо мычал. Там, в его сновидении, происходило что-то плохое, страшное. Тим, подрагивая от холода, на протяжении нескольких минут стоял возле него, смотрел, изучал. А после, глубоко вздохнув, осторожно присел у ног Роджерса. Вот это жалкое человеческое существо, оно единственное, что у него осталось в жизни. Он захотел спасти его тогда осенью, и вот, к чему это привело. Что он тогда хотел? Попытаться искупить свои грехи? Ха-ха. Поздравляю, Тимоти Райт. Вместо спасения несчастной души ты спас самое настоящее чудовище...       Тобиас глубоко вздохнул, перевернулся на спину. Его губы приоткрылись, он пробормотал что-то невнятное.       И что ему там снится? Какова вероятность, что в этом своём сне он стоит посреди леса, в окружении пламени, внутри которого возвышается величественный безликий силуэт? Или, заходясь в истерическом смехе, перерезает глотку своей несчастной жертве?       Все те разговоры о боге, все эти проповеди. Бесконечные молитвы и блаженные улыбки. Тобиас был полон греха. И, если ещё недавно он казался забавным дурачком, то теперь представал перед Тимом отвратительным лжецом.       Может, конечно, он это не специально. Ощущая стыд за своё естество, за то, что ему досталось на жизненном пути, он умолчал о столь важном.       Райт тяжело вздохнул. Ухмыльнулся, сдерживая смешок. Положил руку на голову парня, легко погладил по волосам, откинул их с лица.  Уродливый шрам шёл через шею и частично через правую щёку Тоби.       Бледно-розовый рубец, который парень старательно скрывал волосами. Несомненно, Роджерс его стеснялся, и никогда не горел желанием рассказывать, откуда эта отметина.       Сейчас, в полутьме комнаты, Роджерс казался Тиму несчастным и жалким.