королева мух

Она раздевается всегда неторопливо и с поистине царским достоинством. Полупрозрачный топик повисает на спинке стула, словно паутинка; она потягивается и любуется собой в отражении темной глади дверцы гардероба. Высокая, тощая, нескладная. Для Намджуна она – самая красивая женщина в мире. Ну и пусть у нее лопатки выпирают обломками крыльев, а позвонки вспарывают спину от шеи до пояса черной юбки. Руки у нее тонкие и очень живые, подвижные, паучьи пальцы постоянно шевелятся. Ноги – две жердины с жалким подобием девичьих сочных бедер. – Не такая уж я и худая, мам, – говорит она, улыбаясь обескровленными губами в трубку. Врет, не задумываясь. Она заводит руку за спину, тянет молнию юбки вниз. Черная ткань с шуршанием падает к ее ногам; когда она нагибается за ней, то кажется, что кожа на выпирающих костях вот-вот разойдется кровавыми лоскутами. Намджун деликатно отводит глаза, когда она изгибается, нажимая на застежку бюстгальтера. Она тихо смеется. – Серьезно? Намджун молчит, наблюдая краем глаза, как она скатывает по худым рукам черные шлейки. Всегда во всем черном, как королева мух. Черный и белый – кажется, в ней и красок других нет. Алебастровая кожа, смолянистые влажные радужки глаз, черные, как смоль, волосы, черные ресницы и брови, и даже лак на ногтях взывает к мрачной готике. Разве что синие линии вен прорисовываются на ее теле. Ах да, и бледно-розовый оттенок губ, что раскрываются во вдохе, как влажные розовые лепестки. Королева траурных бабочек. А душа у нее, наверное, серая и прохладная, как лежащий на берегу реки в тени гладкий камень. Рядом с ней Намджун выглядит словно неопытный школьник. Он торопливо стягивает футболку через голову, одновременно выпутываясь из джинсов. Она почему-то фыркает, когда он прячет в карман носки. Намджун знает – когда он быстро стаскивает трусы, он выглядит так жалко и по-невзрослому, что самоуничтожиться хочется. Куда ему до королевы. Она садится на кровать практически бесшумно, в то время как под Намджуном пружинистый матрас прогибается и скрипит. Улыбается, касаясь пальцами его напряженной спины. Руки у нее холодные-холодные, наверное, как и сердце. Любит ли она его? Она жмется к нему всем своим костлявым несчастным телом, а Намджуну страшно надавить чуть сильнее ладонью – раздавит, сломает же, разобьет вдребезги. Он Ким-разрушитель и вовсе не умеет обращаться с хрупкими королевами, у которой вот-вот – и рассыплются на кусочки все кости. Но обращается как-то. Два месяца назад он впервые услышал ее тихий мяукающий голос. Друзья смеялись. Мол, на скелета запал. А Намджун влюбился. Нет, не так. Намджун заболел. Он прижимается губами к ее обескровленной руке. Целует каждый пальчик, ведет вдоль синих узоров вен, которые проступают на ее коже, как татуировки. Очень странно прикасаться к ней. Заниматься с ней любовью – словно рубить ее колючее твердое тело. Иногда она бывает болезненно-чувствительной, что тронуть страшно. Натянутая на кости тонкая кожа словно насквозь светится золотой сеткой нервов, и каждый на поверхности – надавишь чуть сильнее – и взорвешь к чертям весь город. Иногда. Но не сегодня. То, что воспевают поэты, называя божественным экстазом, здесь превращается в войну. Будто он вгрызается в ее неподатливую плоть, пытаясь прокопаться в ней хоть до чего-нибудь живого. А она улыбается. Когда она целует его своим бледно-розовым безжизненным ртом, Намджуну кажется, что она его укусит. Или выпьет через горло всю душу своими ядовитыми губами. Намджун не против, честно. Ее белые сухие бедра плотно обхватывают его; она цепляется за него крепко, привязывает к себе невидимыми тонкими нитями, словно паучиха. Жестокая, беспощадная, ужасающе-прекрасная холодная Королева. Как его угораздило выбрать ее? Она гладит его по вымокшим от пота коротким волосам. Когда Намджун кусает ее пониже шеи, она даже не вскрикивает. Неживая. Намджун сильно сжимает зубы, стискивает пальца на ее бедрах, пытаясь растормошить хоть как-то. Ее плоть – как белый бездушный мрамор, но на нем расцветают багровые следы формой намджуновых зубов. Иногда Намджуну кажется, что он убьет ее. По неосторожности или специально, и она рассыплется к его ногам черно-серой пылью. – Не любишь меня, – говорит он ей, когда она выходит к нему на балкон. Голая, величественная, ничего не боящаяся и не стесняющаяся. Она с интересом наблюдает, как он затягивается дешевой сигаретой, и разрывает рукой жиденькие клубы дыма. – Не люблю, – улыбается она обескровленными губами. – Мы рождены, чтобы сказку сделать пылью, Намджун. Ее волосы щекочут Намджуну руки. Наверное, волосы – от все, что от нее прежней осталось: густые, роскошные, блестящие, закрывающие спину черным водопадом до пояса. Она прикрывается ими, словно плащом, и Намджун страстно желает, чтобы у него дома она больше ничего и не носила. Королеве не нужна одежда. Намджун целует ее по цепочке в голое плечо, совершенно не заботясь о том, что их кто-то может увидеть в густых сумерках. Ее кожа – сухая, словно покрытая белой пудрой (серой пылью) – пахнет никотиновым дымом и немного – Намджуном. И ничего больше. Ни вздоха, ни капельки пота на виске, ни запаха молодого девичьего тела. Величественная костлявая статуя у Намджуна в объятиях. Только бешенный стук ее каменного сердца.