королева мух

– Намджун, можно спросить? – заплетающимся языком тянет Хосок, и тон его не предвещает ничего хорошего. Хосок пьян, ему море по колено, а звездочки летают не то перед глазами, не то вокруг головы, как в мультиках, так что Хосока ничего не ебет. Намджун напряженно кивает. – Когда трахаешь эту свою, как ее там… короче, у тебя синяков не остается? – заканчивая фразу, Хосок гнусно ржет, восхищаясь собственным чувством юмора. Намджун молчит. Привык. А перекошенное ржачем лицо Хосока спасает только то, что Намджуну слишком впадлу пристраивать на забитом столике холодную жестянку с пивом. Пусть ржет. Что с него взять? Не каждому дано узреть великолепие королевы. Вряд ли кто-то сможет оценить все величие выступающих твердых углов хрупкой каменной статуи, в которую имел несчастье влюбиться Намджун. Но если такой человек найдется, Намджун разобьет ему лицо и сломает пару конечностей. Никого третьего, никого лишнего ему не нужно. Особенно когда она сидит у него на бедрах, голая и священная в своей наготе. Волосы ниспадают ей на плечи и грудь, укрывая роскошным одеялом; она легким движением перебрасывает пряди на спину и потягивается, по-кошачьи опасно выгибаясь в спине. Кажется, еще чуть-чуть – и ее хрупкий позвоночник разорвет обтянутый кожей каркас на две части. Кокетливо улыбается напомаженными красным губами: – Нравлюсь тебе? – Очень, – хрипло выдыхает Намджун, проводя пальцами по ее бедрам. Кожа моментально схватывается мурашками. Может быть, ей приятно. А может быть, просто холодно. Ей всегда холодно: холодные руки, холодные губы, холодная улыбка холодных губ; даже слова, которые она шепчет Намджуну на ухо, прокатываются по шее холодным дыханием. Ее белый силуэт выделяется в густой темноте мягким сиянием. На стенах и потолке дрожат случайно забежавшие с улицы пятна света – блеклые, холодно-белые, трусливые. Ее кожа кажется совсем прозрачной, словно паутинка. Ей нечего скрывать и нечего рассказывать, но Намджуну чудится, что он видит, как бежит кровь по ее иссушенным венам. А помада на губах и не красная вовсе, а черная-черная. Рот – рваная черная дыра на белой маске. Самая прекрасная на свете. Во дворе раздается гудение мотора, и по стене ползут пятна от дальних фар. Она жмурится, пока пучок света задевает ее лицо, окрашивая губы на мгновение в греховно-алый; ее пальцы больно сжимаются на намджуновых плечах. – Ненавижу, когда они так ездят среди ночи, – тихо говорит она, хмуря брови. Намджун кивает, не подозревая, что сейчас он почему-то похож на теленка, которого ведут на заклание. Безоговорочно верит каждому ее слову. Ее желание – закон, неписанная истина, по которой вряд ли сможет выжить кто-то другой. Им не нужны прелюдии: Намджуну их заменяет возможность касаться ее острого анорексичного тела, а ей... Хочется верить, что ей это тоже нужно. Хоть капельку. Хоть самую малость. Что она неспроста впивается в Намджуна своими острыми ногтями, не отпуская ни на миллиметр. Хотя к чему это – Намджун ни на какие сокровища в мире не променяет ее колкие холодные взгляды и тонкую, словно пергамент, холодную кожу. Намджун уже не болен. Намджун зависим. Он надавливает большими пальцами на выпирающие кости на бедрах, зная, что ей неприятно – слишком чувствительная. Но она по-прежнему снисходительно улыбается, склоняя голову, так что роскошные волосы падают ей на лицо. Впадина живота и неправдоподобно тонкая талия – она делает глубокий вдох, и Намджун спокойно обхватывает ее четырьмя пальцами. Ребра до невозможного натягивают кожу, и только глубже и черней становятся провалы между ними. Словно клавиши пианино – белые и черные. Не сыграешь ли, Намджун? Намджун-разрушитель, Намджун-растяпа. Куда ему. Он трепетно пробегается по ребрам пальцами, с восторгом замечая, как приподнимается ее грудная клетка при вдохе. Едва заметные полукружия груди; соски – словно намеченные капризной рукой художника тени. Колючие плечи, колючие ключицы, колючая гордая линия подбородка. Впадины скул, острый нос и глаза, кажущиеся безмерно огромными на худом лице. Два бездонных колодца. Не боишься утонуть, Намджун? (Ни капельки – но оно, впрочем, и очевидно.) И как ее – такую холодную, такую колючую, такую отчужденно-прекрасную, любить? Она гладит его по голове своими божественными руками, словно неразумного школьника. Смеется: – Хочешь распороть мне кожу? Намджуну шепотом признается: – Хочу. Если провести ногтем прямую линию от впадинки между ключицами до пупка, то его зальет ее холодной душой. А если надавить дугу под ребрами – то затопит всю комнату. А Намджуну будет мало. Он представляет, как расходится ее кожа под его пальцами, и... Господи, он не больной. Он сумасшедший, наверное. А все происходящее – бред его измученного рассудка. Самый восхитительный, затягивающий в зыбкий омут бред. То, как ее волосы щекочут Намджуну ребра, когда запрокидывает голову назад, обнажая в слабом лунном свете длинную шею. То, как натягивается кожа на ее костях, когда она приподнимается вверх-вниз. То, как больно Намджуну обнимать ее кости, когда она спит рядом. Пугающий реалистичный бред. На его плече остается винно-красный след черной в ночи помады, словно знак принадлежности.