Когда наступит рассвет

Пальцы сбивчиво барабанили по клавишам печатной машинки, рождая на безупречно чистой бумаге ровные ряды бессмысленных слов, которые, впрочем, по велению писателя складывались в весьма красноречивые и глубокие в своей философии предложения. Идея нового романа у Шерлока родилась вовсе не из-за внезапного прилива вдохновения, а скорее из-за ужасной скуки, в которую его безжалостно вогнали все те унылые, однообразные дни, проведённые в пустом особняке, полном давящего одиночества и какого-то необъяснимого холода. А ведь, признаться, с самого начала Холмс искал именно такое уединенное местечко, ведь он, наивный глупец, справедливо верил, что именно в подобном месте, где он может быть лишь наедине с самим собой и своими мыслями, из под кончиков его пальцев наконец-таки родится настоящий мировой шедевр, а в зачерствевшем сердце появится чувствуо радости. Но увы. Это оказалось совсем не так, ведь такое долгожданное заточение в одиночестве не принесло мужчине никакой радости. И не позволило вспыхнуть в голове новым идеям. Лишь старые безрассудные мысли и задумки, что он столько долгих лет гнал от себя прочь, нашли отклик в его скучающей душе и сейчас чёрными буквами высыпались на листы. Неприятная история, случившаяся с таинственным музыкантом несколько дней назад, практически стёрлась из памяти брюнета, однако всё же оставила после себя крайне неприятные для писателя последствия. Прежде чуждый всяким сантиментам Холмс, сам того не замечая, однажды вдруг проснулся с мыслью о том, что волнуется за судьбу так быстро исчезнувшего из его жизни полуночного пианиста. Постепенно его сердце начало сковывать необъяснимое чувство вины, которое он упорно пытался заглушить вином или виски, позаимствованным из запасов миссис Бигельман. Однажды, на четвертую ночь своего одиночного заточения, он, повинуясь какому-то наваждению, оставил входную дверь в особняк не запертой, чтобы музыкант смог спокойно войти в его владения и вновь порадовать звуками фортепиано, но, к сожалению, этого не случилось. Ни тогда, ни даже сегодня, пианист так и не появился. " Тогда Корделия схватила со стола старые садовые ножницы, что когда-то давно являлись фамильной ценностью семьи её покойного супруга, и в порыве неистовой ярости воткнула их прямиком в глазное яблоко Гектора", – полушёпотом перечитал Шерлок, только что оконченную строку. Затем, тяжело вздохнув, он рассержено обронил: – Нет, это никуда не годится! Я снова сворачиваю в сторону кровавой драмы, а ведь в этот раз я планировал написать нечто совсем иное. Что-то особенное, того, что ещё никогда не писал. Чёрт, чёрт, чёрт, как же меня раздражает это однообразие! Выпалив это, мужчина, не сдерживая нахлынувших эмоций, с силой ударил по столу, тем самым опрокинув на бок бутыль с отличным недопитым виски. Хмуро взглянув на содеянное, брюнет, не заботясь о том, чтобы вернуть бутыль в прежнее положение, уныло поднялся из-за стола и не оборачиваясь покинул спальную комнату. Выйдя в коридор, он бездумно прошёл несколько метров, а затем ненадолго замер у двери, ведущей в комнату с плакатами, нотными записями, сухими цветами и неисчезающим ароматом лаванды. Сам того не заметив, Шерлок плавно провернул ручку и вошёл в пустое помещение. В нос тут же ударило знакомое расслабляющие благоухание, смешанное с густым ароматом осевшей пыли. Подойдя к одинокой тумбе с вазой, Холмс слегка потрогал изящными пальцами иссохшие цветочные лепестки и обречённо вздохнул. В его затуманенной алкоголем памяти всплыло наставление Лестрейда о еженедельной покупке свежего букета. – И зачем только это? – обронил в тишину Холмс. – Здесь всё равно никто не ночует, какой смысл тратиться на глупый веник, который в скором времени будет ожидать столь печальный апофеоз жизни. Чокнутая миссис Бигельман! Оставив вазу с цветами, мужчина обратил своё внимание на запотевшее из-за ночной влаги окно. Приблизившись к нему, Шерлок рукавом халата аккуратно стёр капельки конденсата, а затем взглянул на звёздное небо. – Красота, – только и выдохнул кучерявый брюнет. – В Лондоне такого не увидишь. Улыбнувшись чему-то своему, Шерлок опустил свой взор ниже и тут же наткнулся на знакомый силуэт. То был голубоглазый полуночный музыкант. Казалось, у Холмса вмиг спёрло дыхание. Он не мог ни вздохнуть, ни пошевелиться. Словно чего-то опасаясь он лишь тихо стоял в тени тяжелых оконных штор и наблюдал. Наблюдал как странный маленький человек без памяти с улыбкой на потрескавшихся устах кружится в свете звёзд и луны, перебирая пальцами в воздухе воображаемые клавиши фортепиано, на которых, по-видимому, исполнял всю ту же знакомую пьесу Дебюсси. Шерлок не знал сколько времени он вот так простоял. Однако вскоре, он заметил, что его сознание начало потихоньку мутнеть, а окружающий мир, в такт ему, начал постепенно погружаться во мрак. Скорее всего, в подобном действии был повинен выпитый ранее алкоголь, но Холмс, будучи застигнутым врасплох, не успел об этом подумать, а потому совершенно растерянный и напуганный, свалился на потрепанный временем пол и забылся глубоким сном.

***

– Эй, – вдруг раздался до боли знакомый голос, – посмотри только, что передали мне с утренней почтой! И перед глазами мужчины, сидящего в кресле, в одночасье предстала крепкая фигура невысокого молодого человека с пронзительно-голубыми глазами и невообразимо тёплой и ласковой улыбкой. – О, Боже, – только и смог выдавить из себя Холмс, когда увидел то, что ему с такой искренностью и неподдельной радостью демонстрировал блондин. В своих руках он нежно зажимал небольшую корзину, перевязанную большим красным бантом, в которой, свесив через край мохнатые серые лапы, сидел и тихо повизгивал крохотный ясноглазый щенок. – Разве он не милый, Джеймс? – опустив корзину на пол и подняв на руки щенка, томно спросил парень. И Шерлок вмиг осознал, что вновь видит сон. И что в этой фантазии он вновь стал Джеймсом. Это пугало, но в то же самое время, завораживало. А потому, откинув все сомнения и мысли о спасительно пробуждении, Шерлок попросту начал жить. Жить как другой человек. – О, любимый, конечно же он милый, – не своим голосом выдохнул Холмс и ощутил как губы его растянулись в полуулыбке. – Но позволь узнать, кто подарил тебе подобное чудо? – Ах, да. Ты не поверишь, Джеймс, – поспешно затараторил парень. – его прислал Виктор Тревор. Тот самый скрипач с которым я играл на прошлом концерте. Он был так впечатлён моей игрой, что в знак признательности пообещал мне подарить всё, что я захочу. Я тогда подумал, что он шутит и потребовал у него щенка. Кто бы мог подумать, что он действительно выполнит этот каприз. Какой же Виктор добрый и щедрый. Это же ведь не просто дворняжка, а настоящая лайка! Я слышал, что они очень дорогие. Таких в Хэшелвуде не разводят. Как назовём? – Не знаю, – безразлично бросил Шерлок, однако почувствовал, что в тот миг, когда возлюбленный из сновидения (так похожий на музыканта из реальности) столь бережно произнёс чужое имя, его тело в одночасье обуяла неслыханная злоба. – Что ж, я тоже не знаю, – грустно вымолвил блондин, а после приблизился к креслу, осторожно опустился на колени своего любовника и одарил того горячим поцелуем в сомкнутые губы. Поддавшись собственному желанию Шерлок Холмс уж было хотел разомкнуть губы и ответить на поцелуй, но тот человек чью роль он сейчас играл был явно против. Он хотел всем своим видом показать как обижен тем, что возлюбленный принял подарок постороннего мужчины, а потому вовсе никак не отреагировал, оставив этот поцелуй без ответа. – Что такое, Джеймс? – удивился блондин. – Ты не в настроении? – Нет, любимый. Просто не хочу делать это при собаке. – Не волнуйся, Виктор не будет против того, что его хозяева целуются. Да, Виктор? – обратился он к щенку, тот утвердительно тяфкнул. – Виктор? – слегка с нажимом обронил Шерлок, настроение его совсем упало. – Почему именно это имя? Ещё минуту назад ты понятия не имел как его назвать, а теперь нарекаешь этим именем?! – А что в нём плохого, Джеймс? Тебе не нравится? – Не в этом дело, – возмущённо обронил Холмс. – А в чём? – непонимающе обронил парень. – Не важно. Просто назови эту шавку как-нибудь иначе. Спарки или Винки, без разницы, но главное не так! – выплюнув это, мужчина столкнул любовника со своих колен и направился на улицу подышать воздухом. Едва Шерлок покинул стены особняка, в лицо ему ударил освежающий ветерок, принесший с собой капли воды с озерной глади. Постояв несколько секунд на крыльце, Холмс резво сорвался с места и направился к так хорошо знакомому ему местечку под ивой. Окружавшая его природа дарила покой и безмятежность. Присев на лавочке, Холмс невольно прикрыл глаза и, кажется, задремал, казалось, что те ненавистные ему настоящему чувства - злоба и ревность, которые всего несколько мгновений назад острыми иглами пронизывали его тело, ушли, но нет. Всё это было попросту затишьем перед самой настоящей бурей... Когда Шерлок разомкнул веки, то обнаружил себя вовсе не в комнате с цветами, не своей спальне и даже не в особняке. Нет, он, вопреки всему, всё также был на улице, у той же самой ивы. Однако теперь в прежде пустых руках он держал окровавленный свёрток с маленьким, ещё совсем тёплым телом, немного подросшего щенка лайки. Над головой его разъярённо вопила непогода, а за спиной отчаянно кричал и рыдал возлюбленный. – Джеймс, зачем?! Зачем ты это делаешь?! Зачем ты причиняешь мне боль?! Что плохого тебе сделала собака! Он же всего лишь защитил меня, он думал, что ты хочешь напасть! Он ведь просто ничего не понял, Джеймс! Виктор был не виноват! Что-то внутри тела Шерлока вдруг оборвалось, он не мог поверить, что сделал нечто подобное. Он не мог поверить, что он... нет, не он, а Джеймс смог заставить страдать свою любовь. Холмс всем сердцем жаждал сейчас же кинуться к дрожащему и стенающему блондину, он всей душой желал сгрести это бренное, измученное слезами тело в объятья и не отпускать, он так мечтал забрать всю его печаль себе, но не смел. Потому как Джеймс, роль которого он сейчас исполнял, был непреклонен. Он руками Шерлока хладнокровно швырнул свёрток в небольшую яму, а затем схватил стоящую рядом лопату и, даже не обернувшись назад, начал засыпать щенка сырой землёй. – Нет, не надо, не закапывай, пожалуйста! Он может быть ещё живым! Джеймс! Джеймс, умоляю! Я всё сделаю, всё, что ты захочешь, только отдай мне его! Я поменяю ему имя! Я посажу его на цепь, только прекрати! Не отнимай у меня его! Но как бы громко он не звал Джеймса, как бы сильно не рыдал, тот никак не реагировал, а лишь только живее орудовал лопатой. – Монстр! Ты монстр! Я ненавижу тебя Джеймс Мориарти! Ненавижу! Эти неосторожные слова огромным ржавым мечом неожиданно пронзили тело Шерлока, а вместе с ним и тело Джеймса, и оставили на груди зияющую, кровоточащую дыру. Сейчас Холмс не чувствовал, что они с Джеймсом непохожи, ведь именно сейчас они ощущали по настоящему единую боль. – Как ты можешь это говорить! – резко повернувшись лицом к упавшему на колени любовнику, крикнул Шерлок. – Ты не можешь меня ненавидеть! Ты не должен меня ненавидеть! Холмс протянул пропитанную дождём руку к золотым нитям мокрых волос возлюбленного и с силой сжал их в своих пальцах. Тот лишь сдавленно сглотнул и умоляюще посмотрел на лицо своего мучителя. – Ты ведь лжёшь? Скажи, что лжёшь? – умоляюще протянул Холмс не своим, дрожащим, голосом. – Я не хочу, чтобы ты меня ненавидел. Не хочу! Шерлок плавно опустился вниз и уперся коленями в холодную грязь. Он разомкнул пальцы, что до этого мёртвой хваткой цеплялись за короткие волосы любовника, плавно опустил освободившуюся руку на плечо блондина и приобнял. Тот в свою очередь сделал то же самое. – Да, я солгал, Джеймс.