Медовица

      Мороз кусает щеки и пробирается под куртку, когда Гейл поднимает руку, чтобы выкинуть сигарету. Он ерошит волосы, черные как сажа, смахивает с них снежный сахар и разворачивается лицом к свежей могиле. Земля еще не скрылась под белым одеялом, темнеет, словно ночь, бугрится, не прилежавшись, и комок горечи снова застревает в его глотке.       Гейл не думал, что эта смерть так тронет его, но, видимо, годы берут свое — начинаешь ценить немногих верных людей. Миссис Эвердин была как раз такой: исподволь, будто бы невзначай помогала, чем могла, ласкала его младших после того, как не стало матери, пригревала его самого.       А теперь лежит в земле, остывшая. Тлен.       Девушка, склонившаяся над гранитом, кажется ему совсем маленькой и хрупкой, на ее шапке приютился снег, плечи поникли, и вся она дрожит. От холода и горя.       Вечереет. На кладбище лишь они вдвоем да души усопших, незримо хранящие свои могилы. Гейлу не по себе, он ведет плечами, сплевывает назад и шагает к Прим.       Он сжимает ее локоть, но она не замечает касания, и только задубевшие пальцы истово гладят памятник, а болючие слезинки бегут одна за другой. Гейл зовет, она не слушает.       — Заморозишься совсем. Пошли, я отведу тебя.       Прим движется рядом с ним, но почти не думает, куда и зачем, лишь позволяет Гейлу обхватить себя правой рукой, а сама утыкается ему в плечо.       У нее на сердце такая тоска, что душа кровоточит и воет. Многие месяцы, пока мать болела, Прим дежурила у ее постели: обходилась почти без сна, варила настои, делала уколы, обихаживала, когда та перестала вставать... То, что началось обычной простудой, в результате стоило ей жизни.       Новая хрустальная капелька скользит по ее щеке и растворяется где-то в ткани мужской куртки, и Прим ощущает себя такой невыразимо одинокой, что разрешает себе слабость не претворяться перед Гейлом. Сколько лет она старалась быть сильной ради него, хотела быть хоть чуточку похожей на сестру! А сейчас не может, не хочет.       Дом в Деревне, который президент подарил Китнисс после победы на Играх, в сумерках выглядит мрачно и неприветливо, даже не смотря на включенные лампы, озаряющие окна. Внутри него тишина, к которой Прим думает, что не привыкнет никогда. С тех пор, как Китнисс вышла замуж и поселилась в Капитолии, здесь жили только они с матерью, а теперь… Прим не знает, как сумеет ночевать здесь одна, не понимает, как справится с отчаяньем, от которого дышать трудно.       Гейл останавливается в прихожей, стаскивает куртку и сапоги. Примроуз стоит возле него неподвижно, с красными от мороза щеками и кончиком носа. Он растерянно выжидает, но она не приходит в себя, и, когда снег на ее шапке начинает таять, Гейл поднимает к ней руки, расстегивает серые пуговицы на драповом пальто. Опустившись на колено, он помогает ей разуться.       — Иди наверх. Я сделаю кофе и принесу тебе, ладно? – говорит он, подталкивая ее к лестнице.       Над кухонным столом сияет светильник – вырисовывает причудливую линию теней на стенах, окно покрыто узором зимы, а в печи, расположенной в углу, догорают дрова. Гейлу неловко оказаться на чужой территории, но он вынужден быть здесь – инстинкты, о которых он не подозревал раньше, твердят, что ему нельзя сегодня оставлять Прим одну.       Девочка подавлена, он видит это. Ее отстраненность, не спрятанные слезы, убегающий взгляд – Гейл не привык видеть ее такой. Он знает Прим с тех пор, как она едва достала бы макушкой до этого самого стола, и всегда девочка была улыбчивой и открытой. Ее мать… Гейл еще помнит, как сам мучился, когда умерла Хейзел Хоторн, он тогда был уже зрелым мужчиной, а Прим совсем еще ребенок…       Он не представляет, как уменьшить ее боль, но решает, что будет рядом с ней, пока она не прогонит. У нее ведь никого нет. Она совсем одна. Милая, дружелюбная, неизменно ласковая, Прим все равно осталась наедине со своим горем: друзья разошлись сразу после похорон, а Китнисс...       Гейл не любит о ней вспоминать, хотя и забыть не особо получается. Про себя он все еще зовет ее Кис-кис, хотя девушки с таким именем уже не существует. После Игр она выскочила замуж за булочника и вместе с ним поселилась в Капитолии. У них ребенок, мальчик, и Китнисс носит под сердцем второго. Гейлу не больно, как было когда-то, но обида осталась, а нерастраченная желчь дает о себе знать вспышками раздражения, когда он натыкается в газете на их фото.       Кис-кис бросила не только его — это он мог бы понять, но она разорвала и все нити, связывающие их с Примроуз.       «Ради блага девочки», — все еще убеждает себя Гейл, хотя и сам не знает, во что верить.       Он присаживается возле печки; из поддувала пышет жар, когда он добавляет новых поленьев, и языки огня, ярко-сизого, норовят лизнуть его пальцы.       Кран, шум воды, металлическое бренчание крышки чайника, которую он небрежно опускает на ободок, — единственные звуки, нарушающую тишину. Зловещую. Мертвецкую.       Пока Гейл ждет, откинувшись на спинку стула, его взгляд скользит по видавшей виды столешнице, и воспоминания невольно горчат на языке. Сюда его притащили после порки, случившейся много зим назад. Он лежал, страдая от боли, но старался не дергаться, когда Примроуз заботливо обрабатывала его раны. Ее руки, словно созданные, чтобы врачевать, излечили не только те ошметки, в которые хлыст превратил его спину, но спасали его и позже — на груди и животе, например, отметины ожогов, полученных в одном из пожаров шахты, и именно Прим со своим усердием и заботой помогла им не свети его в могилу.       Девочка с синими, как озеро, глазами и колдовскими руками. Китнисс звала ее Утенком, а он одергивал себя, чтобы не смеяться над детской привязанностью малышки. Гейл всегда знал, что нравится ей, — Прим ничем себя особо не выдавала, но чутье, внутренний голос говорили ему, что он прав. Когда он трепал ее по светлой макушке, она краснела от смущения, но яркость глаз выдавала восторг.       Девочка... Гейл смотрит на темные блины, отогревшиеся в центре оконных ставень, и напоминает себе, что она уже не похожа на Утенка. Нисколько. В этом году Примроуз встретила свою семнадцатую весну, ее лицо растеряло припухлость, вытянулось, тело стало тонким и ладным, а волосы, когда она не зачесывает их, потоками желтого меда струятся по спине. Гейл слышал, как парни в городе болтали про нее, несколько было даже не прочь приударить, но он сам же пообещал, что они будут иметь дело лично с ним, если кто-то рискнет обидеть малышку.       Он резко поднимается со стула и шагает к буфету. Его мысли приняли слишком странное направление, и Гейлу это не нравится. Перебирать склянки лучше, чем думать о том, что Прим выросла симпатичной. Рассыпать кофе по столу и чертыхаться, прибираясь, намного лучше, чем размышлять о том, почему ему не все равно с кем Примроуз будет зажиматься по углам.       «Это все ниоткуда взявшееся чувство ответственности, — твердит он. — Ничего из того, что можно было бы назвать симпатией мужчины к женщине».       Ничего такого, повторяет себе Гейл.

***

      Он никогда не был в ее спальне, но находит безошибочно — за приоткрытой дверью мерцает свет. Гейл почти мечтает о том, чтобы Примроуз уже спала – это избавило бы его от необходимости находиться так близко, посреди ночи, когда они в доме одни. Когда в его голове пляшут какие-то дикие мысли.       Прим сегодня похоронила мать. Ей нужно просто дружеское плечо рядом. Ничего больше.       Ему и самому ничего от нее не нужно.       Тогда какого черта, он мнется на пороге, не решаясь зайти внутрь?       — Можно?       Не дождавшись ответа, Гейл просовывает голову в дверной проем и, только обнаружив Примроуз сидящей на кровати, входит.       Она не поворачивает головы, жмет колени к груди и смотрит в одну точку. Слезы беззвучно льются из глаз, и ее щеки блестят в свете ночника. Гейл кивает на поднос в своих руках.       — Кофе. И я соорудил пару бутербродов с ветчиной, нашел в холодильнике. Ты с утра ничего не ела…       Слова застревают где-то у него в горле. Прим наплевать на кофе и бутерброды. Наверное, даже и на него самого наплевать.       Гейл, в который уже раз за этот день, чувствует себя растерянным мальчишкой – он понятия не имеет, как на самом деле можно помочь ей в такую минуту. Он ставит поднос на тумбочку возле изголовья постели и осторожно, словно посягая на ее территорию, садится на край кровати. Разглядывает профиль Прим, белым нарисованный в полумраке.       У нее острый нос, плавная линия подбородка. Ресницы, влажные, длинные. И губы… Гейл решает, что в него вселился демон, раз вместо того, чтобы размышлять о вечном, он снова застревает на образе выросшей девочки. Он ведь привык, что она маленькая. Привык, что она всегда где-то под боком, иногда невидимая тень, временами смешная подружка его подрастающей сестры… Но никогда — созревшая девушка.       — Ты скажи, если что-то надо сделать, — предлагает он просто чтобы что-то сказать.       И Прим поворачивает к нему голову, смотрит в наклон, но молчит. Зареванная, несчастная. Но какая-то родная – ему странно так о ней думать, но выходит само собой.       Она глядит не мигая. Водит взглядом по его лицу, плотно сжатым губам и бровям, почти сошедшимся на переносице. Слезы не приносят облегчения, они омывают тело, но не помогают душе. Не искупают боли. До сих пор, когда Прим было плохо, она находила утешение в объятиях матери…       «Ее больше нет», — безжалостно напоминает разум, и едва обретенное, совершенно хрупкое спокойствие разлетается вдребезги.       Прим раскрывает руки и толкается в сторону Гейла. Обхватывает его плечи и прижимается к широкой мужской груди, когда очередной поток рыданий вырывается из приоткрытого рта. Хотя она пытается, честно старается, перебороть себя, заглушить истерику, но словно почувствовав жалость, исходящую от Гейла, совсем теряется в своих чувствах и бьется в агонии боли.       Он неловко кладет руку ей на голову, проводит пальцами по волосам. От ее слез его рубашка быстро становится влажной, но оттолкнуть Прим у Гейла не хватает духу. Наоборот, привыкнув, он крепче обнимает ее, второй рукой проводит по спине, баюкает, ласкает. Что-то шепчет и Прим льнет к нему, доверчиво спрятав лицо в изгибе шеи.       От Гейла пахнет табаком и чем-то еще, у нее практически нет опыта общения с противоположным полом, но для себя Прим решает, что именно так и пахнут мужчины – какой-то мускус, кожа, аромат крема для бритья. Его ладонь на пояснице жжет, и медленно, несмело на смену ледяной пустоте в душе приходит новое чувство. Трепет. Волнение.       Она никогда не была так близко к нему, ни разу не чувствовала, что может коснуться губами его неприкрытой шеи, стоит только чуть-чуть потянуться и…       Сколько лет она влюблена в Гейла? Наверное, целую вечность, по крайней мере, никого другого, так прочно обосновавшегося там, в сердце, Прим не помнит. Пока другие девочки болтали о том, как пойти с одноклассниками на свидание, она видела рядом с собой только его – когда-то слишком взрослого, недоступного. А теперь так нежно прижимающего ее к себе.       Прим выпрямляет спину, чуть отстраняется, лишь бы только можно было заглянуть ему в глаза. Они у Гейла цвета черненого серебра, глубокие и обычно немного печальные. Девичье сердце ухает так сильно, что она не слышит ничего, кроме собственно пульса набатом бьющего в голове. Прим облизывает губы.       Жарко. Душно.       Его дыхание почему-то касается ее кожи. Слишком близко.       Прим сглатывает, но смотрит, как завороженная. Глаза в глаза. Гейл ощущает себя пойманным в собственном теле. Кровь в его венах замедляется, чтобы уже через мгновение ринуться с новой силой.       Он словно зачарован. Клонит голову вперед. Почти касается губ Прим своими.       — Гейл… — выдыхает она, и ресницы, еще мокрые от слез, встрепенувшись, опускаются, пряча от него ее взгляд.       У Прим соленый вкус печали. Гейл целует несмело, едва-едва, легко, как крылья бабочки, порхающей у цветка.       У Прим терпкий вкус невинности. Она не умеет обхватить его губы своими, когда он прикусывает ее, осторожно проводит по нижней губе самым кончиком языка.       Она – сладкий мед, который он жадно пьет, притянув Прим ближе.       — Гейл…       Его имя, повторенное ей, внезапно приводит его в чувство.       «Нельзя!» — громкий колокол разбивает магию момента, и руки Гейла опадают с ее подрагивающего тела.       Прим смотрит с широко открытыми глазами, снова облизывает губы, словно цедит послевкусие поцелуя, и дышит неправильно, сбивчиво.       — Прости меня, — Гейл заставляет себя не отвести взгляда. – Ты…       Ему кажется, что нет ничего глупее, чем спросить ее, в порядке ли она, но ничего другого на ум не приходит.       — Ты не сердишься?       Уголки ее губ дрожат и приподнимаются в робкой улыбке. Она прикусывает губу, и Гейл не может отвести глаз.       Вместо ответа, Прим качает головой и снова тянется к нему, обвивает его торс руками и устраивает голову на твердом плече. Начав, она не может перестать улыбаться – в ней много горечи и еще не вышедшей боли, но есть и надежда, чей свет, зародившись, в эти секунды кажется неугасаемым.       Гейл ложится на спину и увлекает Примроуз за собой. Она доверяет ему, слушает стук сердца, бьющегося прямо под ее ухом, и тихонько водит узор пальцем по его животу.       Неспешно Морфей принимает их с свои объятия, и последнее о чем думает Гейл, это то, что он ведь тоже одинок. Уже давно.       Как он не понял этого раньше?