Медовица

      Гейл останавливается, чтобы смахнуть со лба грязный пот, и морщится, отплевывается, ощущая на губах горечь угольной пыли.       Темнота очередного, похожего на сотни других туннеля шахты, в котором он уже несколько часов долгой смены гнет спину, нарушается только тускло-желтым светом редких ламп, да десятки таких же работяг, как сам Гейл, продолжают молотить кирками по неподатливому камню. Конвейер по правую сторону от них кряхтит, увозя руду, кое-где слышны редкие перекрики мужчин, а где-то дальше со свистом поднимается и опускается лифт – единственный выход наверх, к солнечному свету.       Гейл давно привык к такой работе, уже не замечает, как чернота проникает под кожу и почти всегда остается в мелких складках, как не три ее мочалкой. Его ресницы в пыли и за шиворот насыпалось достаточно крошек-угольков, но он знает, что им разрешат покинуть забой не раньше, чем часа через два – управляющие с хорошо поощряемым Капитолием рвением следят, чтобы никто не нарушал дисциплину.       Он вздыхает и снова замахивается киркой, чуть сотрясаясь от удара об упругую стену: работа изматывает, но в последнее время Гейл начал получать от этого своего рода извращенное удовольствие. Так ему проще отвлечься от мыслей о белокурой девушке, которой не должно быть места в его голове, но она не только пробралась туда, но и никак не отпускает. Мучает. Заставляет скучать. А то и еще хуже: чуть ли не через день вынуждает шляться до Деревни победителей, чтобы просто убедиться, что у Прим все в порядке.       С того дня, когда он поцеловал ее, прошел почти месяц: множество неловких встреч, странных взглядов, недослов и полунамеков. Гейл не юнец, он различает, как изменилось поведение Прим: она улыбается мягче, глядит ласковее. И ждет. Это его обезоруживает. Часами ворочаясь по ночам, Гейл размышлял о том, когда именно в нем самом произошло изменение? Когда в сознание прокралась мысль, что… может… почему бы и нет?       Удары сыплются один за другим – Гейл орудует киркой, словно вымещая напряжение, скопившееся внутри. Рори сказал, что он стал раздражителен, а Пози расплакалась, когда Гейл, вспылил и накричал на нее там, где и повода для ссоры не было. Он понимает, что загоняет себя, но никак не может смириться с тем, что внутри, там, где колотится сердце – в самом сердце – могло поселиться чувство не просто к кому-то кроме Китнисс, а к ее родной сестре. Это пугает.       От внезапного розового зарева, разлившегося сквозь полумрак, Гейл сперва жмурится, а потом, опустив руки, оборачивается вокруг. Длинный, уходящий в одну точку в конце коридора, ряд ламп, всегда горящих через одну и желтым, теперь вдруг вспыхивает красным, а из, казалось бы, нерабочих динамиков сперва слышится треск, а потом раздается длинный писк. Шахтеры прикрывают руками уши и переглядываются, тревожно, воровато. Какое-то мгновение каждый отказывается узнать сигнал тревоги, но когда туннели заполняет голос дежурной, сбивчиво предлагающей не поддаваться панике, большинство срывается с места, и, побросав кирки, устремляется к выходу.       Гейл тоже не мешкает: ему не хуже остальных известно, что в таких условиях счет идет на секунды, а за ними – неминуемая смерть. Лавина людей движется к лифту, каждые метров десять пополняясь новыми потоками шахтеров, выныривающих из прилегающих рукавов. В стремительно возникшей давке Гейл замечает, как пара мужчин не удерживается на ногах и падает, а остальные, не обращая на это внимания, двигаются дальше. Вероятно, прямо по ним, затаптывая и отнимая у несчастных крохотные шансы на спасение.       Гейл протискивается к лифту слишком поздно: тот, громыхая, уже начинает движение вверх. Сквозь визг сирен и марево ламп, люди толкаются и смотрят ему вслед, не зная доживут ли до момента, когда кабина спустится за следующей партией. Кто-то не выдерживает и начинает орать, и только кулак его товарища слева помогает шахтеру заткнуться, впрочем, толпа быстро оттесняет крикуна в сторону, и Гейл уже не видит, как слезы орошают его щеки.       Спустя бесконечность, лифт все-таки возвращается, и, едва отъезжают двери, первые ряды шахтеров проталкиваются внутрь и занимают оборону, чтобы не позволить прорваться остальным. С трудом, явно перегруженная, но кабина дергается и уезжает.       Гейлу удается пробраться только в третью по счету погрузку, и, когда двери перед ним уже начинают закрываться, он точно различает звук взрыва, доносящийся из одного из рукавов шахты. В мгновение ока воздух заполняется дымом, а алые лампы, мигнув, гаснут, чтобы уже не вспыхнуть вновь. Последнее, что видит Гейл – панический страх в глазах товарищей, а потом мир съедает мгла.       Лифт движется, он слышит, как скрипит трос, и чувствует легкое раскачивание кабины, но внутри все равно все сжимается, а к горлу подступает тошнота. Ужас кусает за пятки, и Гейлу даже кажется, что подошвы жжет от огня пожара, занявшегося внизу.       Перед его глазами сами собой возникают образы младших, которые ждут его дома. И Прим. Ее лицо вдруг представляется Гейлу так ясно, что, кажется, протяни только руку, и коснешься мягкой светлой кожи.       Умирать никогда не хотелось. Сейчас тем более: он с какой-то поразительной простотой понимает, что все для себя решил уже несколько дней назад. Принял свою тягу к этой девочке-женщине, согласился с ней, и только никак не мог признаться в этом самому себе.        «Прим», – шептать ее имя вслух нельзя, но мысли не остановишь, и они дикой каруселью заполняют все его существо.       Едва двери открываются, пуская внутрь солнце, люди высыпают наружу, толкаются, кричат и торопятся отскочить подальше от жерла горячего ада. Гейл выходит почти последним и, отойдя в сторону, оборачивается к кабине, которая остается наверху, – никто не пытается спасти тех, кто, возможно, еще уцелел внизу.       И вдруг раздается гул, земля под ногами Гейла дрожит, а со стороны лифта раздается треск – спустя всего минуту он срывается вниз, а из дыры шахтового туннеля начинается валить черный дым. Хлопок. И тишина.       Гробовая.       Уцелевшие шахтеры не смеют посмотреть друг на друга, мнутся на месте и пялятся на носки башмаков: стыдно признаться, что не помогли товарищам, но и невозможно подумать, что согласиться поменяться с ними местами.       Когда со стороны города нарастает людской крик – жители, заметив дым, устремились к шахте, – многие рабочие выходят из оцепенения и двигаются к ним навстречу. Вновь прибывшие быстро заполняют двор, и уже чистых лиц рядом с Гейлом не меньше, чем перепачканных сажей как у него. Голоса отзываются в голове тупой болью, и Гейл ни с кем не разговаривает, только поворачивается и отрывистым шагом идет к воротам.       А она уже бежит навстречу: с непокрытой головой и в косо застегнутом пальто, Прим выворачивает из-за дома в конце узкой шахтовой улочки. Гейл не знает, откуда она узнала о трагедии – до Деревни победителей слишком далеко, чтобы услышать взрыв, но Прим мчится к нему, и обо всем остальном он решает подумать позже.       Они сталкиваются на середине: Гейл раскрывает руки, и Прим падает в его объятия, крепко прижавшись всем телом.       – Гейл, Гейл, Гейл… – истово бормочет она, шаря руками по его спине в поисках ранения. – Ты цел? Я увидела дым и так перепугалась! Я думала, что с тобой случилась беда!       Прим говорит быстро, ее глаза широко распахнуты и полны готовых пролиться слез, а Гейл глядит на нее сверху вниз и вдруг улыбается.       – Даже если со мной что-нибудь случится, Прим, ты вылечишь. Я знаю.       Он никогда не позволял себе говорить с ней так ласково, но сейчас Гейлу нравится видеть, как она удивленно вспыхивает, и ему приятно чувствовать мягкий, но уверенный нажим ее пальцев, держащих его за руку.       – Гейл, я…       – Замерзнешь, – сквозь улыбку говорит он, и касается пальцами ее непокрытой макушки. – Сколько раз я говорил тебе, чтобы не забывала шапку?       Прим теряется.       – Я не Пози, не маленькая…       Он качает головой.       – Маленькая, – Гейл кивает сам себе, – очень даже маленькая, только моя маленькая, поэтому о тебе нужно заботиться вдвойне.       Прим не сразу понимает, как много скрывается в его обещании, и зажигается не меньше, чем лампы в шахте, когда все-таки распознает в них истинный смысл.       – Гейл?       – Какая же ты болтливая, женщина, – он качает головой и наклоняется к ней, касается носом щеки. – Ты знаешь, что от тебя пахнет медом?       – Нет…       – Уже да, – он снова улыбается, и Прим чувствует его дыхание на своей коже.       Она дрожит, не разрешая себе поверить в происходящее.       – Тебя все-таки ранило, – заключает она, насупившись, чем вызывает новую улыбку.       – Да, но не сегодня…       У Гейла твердые губы, и Прим нравится сила, исходящая от него даже в этом.       У Гейла ласковые руки, и она наслаждается, когда он проводит ими вдоль ее позвоночника, а потом кутает ее в объятия.       У Гейла могущее тело, рядом с которым ей так просто чувствовать себя ребенком, но именно вот так прижимаясь к нему, Прим ощущает себя по-настоящему женщиной. Его поцелуй не похож на тот, который случился однажды. В этом больше огня, в нем таится страсть, которую Гейл накопил за прошедшее время.       – Я грязный, – чуть отстранившись шепчет Гейл, тем не менее, не выпуская Прим из плена своих рук .       – Это ничего… – отвечает она, – это ничего…