Господа, позвольте представить — отель «Трансильвания»

— О, Мика! Спасибо тебе, дорогая! — Шандор счастливо заулыбался. — Всегда пожалуйста, — японка чуть склонилась, отходя назад. «Будь естественна, дура» — Мэйвис поплохело, как никогда. Хватало истории с Уэйном, ключом, незадачливым Амоном и взрывчаткой где-то снизу. Так теперь ещё Мика палит контору. Дыхание Мэйвис хрипело. — Не останешься с нами? — Шандор печально сощурился, придвигая к себе фугу. Со стороны незнающего человека она выглядела очень аппетитно. Запах доходил до летучей мыши под потолком, как если бы она сидела с Шандором и его пациентами за столом. Нежное мясо, оправленное салатом, перцем и картошкой, покрытое зеленью и соевым соусом. Нашпигованное ядом. Мэйвис поджала губы и отвела взгляд. Есть то, что может убить. До чего же странные у людей вкусы. Мика мотнула головой. — Увы, нет, — кивнув, она поспешно ушла. Присутствующие провожали её взглядом, словно что-то подозревая. Мэйвис невольно захотелось на неё прикрикнуть. Когда дверь тихо закрылась, душевнобольные, прикидывавшиеся рабочим персоналом, сели за свободные места. Стол, распростёршийся вдоль залы по всей её ширине, был битком накрыт. Вампиресса попыталась представить, как за ним проходила бы её свадьба, но спустя мгновение мотнула головой. При мыслях об отце, Джонатане и Вольфыче в груди похолодело, а крылья нервно задрожали. — Чего это с ней? — Мокошь вытянула руки на столе, прикрывая илистые глаза. — Может, утомилась чем-то… мало ли в жизни бывает, — Шандор с нечитаемым выражением резал рыбу. Женщина фыркнула и отвела взгляд. Весь её вид выражал негодование. Мэйвис перевела взгляд на Шандора, не подцепив от неё ничего полезного. Нож в его руке легко резал нежное мясо. На смуглом лице расцветала довольная улыбка. Мэйвис поймала себя на параноидальной мысли, что одно лишнее движение — и яд вытечет наружу. И всё. Приехали. «Он сказал, что всегда хотел её попробовать» — так ей сказал Джонатан. «То есть, до этого он её вживую не видел. Почём ему знать, что там течёт, а что не течёт» Шандор поднялся. — Можете радоваться, дамы и господа! — он повысил голос так, что все присутствующие обернулись на него с гораздо большим почтением в глазах, чем при ранних взглядах на Амона. — Этот день отныне наш с вами праздник. Благодаря вашей помощи, трудам нашего дорогого друга, деяниям моего сына и моим собственным стараниям, это место отныне наше, как и его жители! Плюньте на тех молодожёнов и обратите всё своё внимание на графа Дракулу, гвардию стражников-призраков, ораву живых мертвецов и полчище захваченных монстров, каковых ловили ещё мои пращуры! Теперь я усовершенствую дело. Благодаря вам, мы создадим из этого места музей, а его жителей покажем публике. И тогда никто из вас более не будет страдать оттого, что я не в силах помочь вам разобраться в самих себе из-за дурацкого банкротства! Закончив, он поднял бокал. Комната взорвалась в овациях, аплодисментах и восторженных криках. Лишь Мэйвис стало холодно. Как никогда, она взмолилась, чтобы Шандор поскорее съел фугу. «Умри, сумасшедший ублюдок». Она знала, что с её отцом всё в порядке. Она понимала, что ничего из произнесённого Шандором не случится. Но слышать его слова было отвратительно. Когда Шандор заговорил о Уилле, Мэйвис захотелось прикрыться, словно она была голая. Она не забыла вытянутого лица, пахнущего краской, зелёных глаз в оправе тёмных ресниц, длинных пальцев рук, глубокого голоса и редких, но красивых улыбок. Она бросила беглый взгляд на живот, к глазам подступили слёзы. Почему она опять медлит? Пока он не улетел, сказала бы. А вдруг он опоздает? Вампиресса, мотнув головой, провела взглядом по зале. Джонатан силён, она уже убедилась в этом. Во всяком случае, Мэйвис пыталась себе внушить это. Она попыталась отвлечься тем, что столько людей видит впервые. И если с Шандором всё понятно, то как от них избавится? Прежде, чем Мэйвис распахнула глаза от возникшего вопроса, ранее не появлявшегося в её голове, психиатр докопался до печени.

***

Пыхтя, Джонатан нёсся по воздуху. Лишь крылья сверкали, да ветер дул. Коридор сменялся так быстро, что оставалось лишь удивляться, как смертник не врезается во что-либо. «Надо… быстрее…» К глазам подступали слёзы. Живот болел невыносимо. «Что… со… мной… так…ое…» Очень хотелось спать. Джонатан не рисковал сглатывать слюну, боясь, что блеванёт. Это уже было с ним. Всё пройдёт. Сразу, как дело закончится, он сходит к доктору. Джонатан мысленно перечислил всё, что ел до недавнего времени. Кровь, данная Мэйвис, несколько заменителей, бутерброды… «Заменитель попался несвежий? Такие бывают? В смысле, кровь бывает испорченной?» Почти, Джонни, почти. На миг всё стемнело. Мимолётно в голове возникла мысль, что во всём виновата Мэйвис. И озвучка мысли не походила на его голос. Джонатан мотнул головой, в который раз прокляв несвежие заменители. Мало того, что на вкус менее насыщенные, так и люд… вампиров травят. Ещё, как смертнику показалось, меньше медного привкуса. Это единственное, что он оценил. Желудок точно осы укусили. Пролетая поворот, Джонатан не подавил вопля. Врезавшись в стену, смертник стал самим собой. Прижимая ладони и колени к животу, альпинист не мог сдержать болезненного стона. Перед глазами плыло, текли слёзы. Перед ним мелькнул белый силуэт Шандора с ножницами и шприцем в руках. Джонатан не мог пошевелится. «Глюки? Они же закончились… да и я ту хрень уже выдернул» Зажмурившись, он залился кашлем. Помимо слюны, как и на кухне, выбрызгивались желудочная кислота и кровь. Содержимого желудка не оказалось, ибо всё вышло ещё на кухне. Открыв покрасневшие мокрые глаза, Джонатан вновь увидел силуэт. И только теперь до него дошло, что это не Шандор. Это он сам. Только какой-то… другой. — Я твою невесту трахал, — незнакомец подмигнул. — Твоя очередь. Сердце пропустило удар. Джонатан взвыл, заведя голову назад. Удар затылком по стене привёл его в себя. Судя по эхо, он не то орал, не то вопил, не то рычал. Вцепившись выступившими когтями в стену, смертник поднялся на ноги. С третьей попытки. Колени дрожали так, что, казалось, могли сломаться под напором веса. Когти глубоко въелись в стену, исчезнув из виду. «…что…за…» Нагнувшись, он снова выблевал. В этот раз осы укусили в горло. Как смертнику показалось, его гортань подорвалась. Голова кружилась и звенела, как после карусели. Застывающее сердце почти-вампира ускорилось, когда среди крови и желудочной кислоты он увидел кусочек мягкой, окровавленной мышцы. Дышать стало неожиданно больно, как и думать. Оставляя за собой грязный след на полу и линии когтей на стене, Джонатан медленно шагал вперёд. Его сопровождали лишь хлюпающие звуки кроссовок, шкрябающих по блевотине и полу, и скребущий треск когтей, рвущих обои. Эпизодически перед ним резко становилось темно, словно он засыпал. Через мгновение — как обычно. И в эти промежутки снова возникал незнакомец, так похожий и не похожий на него. Угрозы изнасиловать становились всё красочнее. Лже-Джонатан обещал быть с ним до самой смерти. Конкретно его, оригинала, смерти. С каждым шагом видение длилось всё дольше. Впереди, как смертнику показалось, были отдалённо-глухие звуки борьбы. И почему ему начинает казаться, что в темноте его место занимает кто-то другой? Джонатан выблевал в третий раз, упав на колени. Возникло ощущение, что желудок внутри него подскочил. Будь рот свободен, альпинист бы заорал.

***

Восторг, счастье, смех и шутки резко прекратились, когда Шандор вкусил печень фугу и прошло несколько секунд. Под потолком блеснула пара голубых глаз, когда Мокошь озабоченно промямлила: «У домнула губы онемели». Кто знал, что это лишь часть спектакля. Кроме Мэйвис, конечно. — Извините, — Шандор говорил негромко, словно это давалось ему с трудом. Его голос осип так быстро, что виконтесса удивленно раскрыла глаза. Она с нескрываемым удовольствием наблюдала, как Шандор шатающейся походкой побрёл к двери. Больные озабоченно смотрели на него… …и подняли ужасный шум, когда он упал. Не дошёл лишь двух метров до двери. Блевотное пятно росло под его головой так же стремительно, как слабость наполняла малейшую частичку его тела. С каждым мгновением его попытки подняться становились всё слабее, пока вовсе не прекратились. У Мэйвис открылось второе дыхание. Сама не замечая, она начала улыбаться. Вспоминая слепого отца, запах чеснока, руки больных, стягивающих её одежду, первый вкус настоящей крови, забавный хруст ломающихся костей, лицо умирающего убийцы Джонатана, блаженное чувство, когда она вцепилась в шею своего жениха, боль, когда она смешивала кровь, когда Незнакомец брал её на комоде, когда смертник вырвал изо лба тот дурацкий жучок, вампиресса с блаженством наблюдала, как Шандор Кула умирает. Психи вскочили с мест, вопили, плакали, бегали с места на места, били посуду, орали, молились выдуманным призракам, но ничего толкового не делали. Некоторые подбежали к Шандору, дёргающемуся в судорогах и быстро синеющему. Из его рта стекала кровь, и приближённая элита беспомощно стирала её рукавами. Бесполезно. Когда Мэйвис уже начала скучать, в комнату вбежал Вольфыч. С минуту он оглядывал залу. Вампиресса с тёмным удовольствием отметила, как он обескуражен. И как сильно побелело его человеческое лицо, сплошь заросшее волосом, когда он перевёл взгляд на Шандора. Мэйвис поняла — он увидел разбитую дверь в комнату её отца. Да только говорить поздно. К счастью, время на её стороне. Вольф перевёл жёлтый взгляд на потолок. Увидев её, выпучил глаза. Мэйвис едва дёрнула крылом, не ожидая подобного. Затем улыбнулась его приоткрывшейся челюсти и задрожавшим лапами. Определённо, выявлять её уже бессмысленно. Чего ей теперь его бояться? Дело-то сделано. А психов успокаивать выглядит чем-то из разряда фантастики. Старик что-то беззвучно произнёс бледными губами. Лишь глаза выдавали его смятение — не то оттого, что его племянница здесь, не то оттого, что она отравила Шандора. Мэйвис, вися верх ногами, кивнула, приняв его непроизнесённые слова за своё имя. А что ему ещё говорить? — Почему? Мэйвис произнесла это так тихо, что Вольф не услышал. Тёмное удовольствие, окатившее её с головой во время наблюдения за падением Шандора, паникой больных и смятением Вольфа, исчезло. Вампиресса помнила, как было больно увидеть его тогда, в Убежище, какие горячие слёзы стекали при прочтении дневников Шандора. Он понял её так же хорошо, как она — его. Старик с минуту смотрел на неё, как на нечто нереальное. Как человек, живущий в век технологий, информации и правительства, которому веришь и не веришь, глядит на парящего дракона, поющую русалку или скачущего единорога. Он даже не скрывал неверия, что она здесь. Что она сделала это. Плотно сжав губы, Вольф опустил голову и отвернулся. Ключ, данный Шандором, упал у двери, а за ней исчез сам старик. Вампиресса не допустила и мысли останавливать оборотня. Она уже знала, почему он предал их. Выяснять нечего. Да и бесполезно было бы худенькой вампирессе останавливать здоровенного оборотня, за дверью принявшего свой настоящий облик. Мэйвис поняла это по мелькнувшему хвосту, с которым так любила играть в детстве. Внезапно возникло ощущение, что рядом кто-то есть. Посмотрев по сторонам, она никого не увидела. А опустив глаза, встретилась с заплаканным взглядом Мокошь. Она смотрела на неё. Мэйвис была готова поклясться, что с роду не видела такого жалкого, заплаканного, замученного, удивлённого и смятённого лица. Не зная, что ещё делать, вампиресса оскалилась. Женщина содрогнулась, заревев ещё больше, а на её штанах образовалось тёмное пятно; глаза не отвела. Мэйвис стало плохо. Поджав губу, она посмотрела на Шандора. Оглядев, как его тело посинело, дёргаясь всё слабее и реже, как конечности подрагивали в предсмертной агонии, а изо рта стекали остатки того, что он мог показать из желудка свету… …Мэйвис стало ещё хуже. Стекленеющие глаза Шандора были направлены на неё. Как и всей элиты. Осознавая, что сейчас упадёт, виконтесса взмахнула крыльями. Удовольствия не появилось. Наслаждения или радости — тем более. Даже когда она вылетела из залы, виконтесса нутром чувствовала на себе страшные взгляды Мокошь, беловолосого голубоглазого юноши с обожжённым лицом, лысого азиата с волосатыми руками, мужеподобной женщины с квадратной уродливой челюстью, хикки-подростка с ножом, жирного старика с язвами и прыщами на всём лице, темнокожего мужчины с оспой на всём теле и многих других. И, конечно же, умирающий взгляд Шандора, эмоции и мысли которого нельзя было угадать. «Джонни» — тоненьким голоском шепнуло в её голове. Вздохнув, она направилась в низы замка. Виконтесса старательно пыталась прийти в себя, но даже дыхание давало ей лишь холод. Шандор умер! От голоска мысли, прикинувшейся елейной, Мэйвис поморщилась. Стыд, апатия, отрешённость и тень легли на её лицо, сливаясь в причудливом контрасте самих себя. Вампиресса молча дышала, паря по коридорам. Мэйвис попыталась вспомнить любимую музыку. В голове почему-то запел Тиль Линдеманн про «так хорошо приправлено, красиво фламбировано и с любовью подано на фарфоровой посуде, под хорошее вино, при мягком свете свечей…». Внезапно вампиресса возненавидела немецкие группы. Она обратила взгляд назад, в прошлое. Классика от всего должна помогать. В голове заиграл реквием. Классика стала ненавистна ещё больше. Когда Мэйвис вспоминала спокойные мелодии, она распахнула глаза. Бейся у неё сердце, оно бы пропустило удар. «Что я пропустила?» Вампиресса, энергично махая крыльями, развернулась. Теперь ей стало так плохо, как не было в зале. Как вообще не могло, не должно было быть. Она пролетела Джонатана. — Джонни? — Мэйвис, став собой, едва не упала при приземлении. Колени выгнулись навстречу друг другу, поперёк горла застрял кусок льда. Взгляд скользил по крови и рвоте, растягивающейся по полу, по линиям, рвущим обои на протяжении всего коридора… Но не на Джонатана. — Джонни… — её упёрто притягивал пол. По щекам скатились слёзы, когда Мэйвис пересилила себя. Джонатан лежал плашмя в луже собственной крови, мочи, пота и желудочной кислоты. Выделения впитались в волосы, одежды и обувь. Рука с выступившими когтями едва касалась стены с дырявыми обоями. Вампиресса даже подумать не смела его перевернуть. Руки инстинктивно потянулись к некогда рыжей голове, сейчас ставшей неописуемого цвета. «Так надо. Надо. Надо. Надо. Надо» Пальцы вцепились в мокрые волосы, с силой разворачивая. Испачканное лицо Джонатана с выпученными мокрыми глазами, залившимися кровью, растянувшейся челюстью и чем-то выпуклым, кровавым во рту отразились в голубых глазах. Упав на колени, виконтесса завопила так, как никогда не вопила. Кровь, рвота, моча, кислота и пот стремительно впитывались в платье, туфли и лосины. Но как-то пофигу.

***

— Мама! Мэйвис подняла глаза на ребёнка. Зелёные глаза с осуждением смотрели на неё, маленькие ручки протягивали платок. — Ты опять плачешь. Сколько можно? Вампиресса виновато улыбнулась, принимая платок. — Извини, мать у тебя чувствительная. Ей ещё больно вспоминать об этом. — И всё-таки я не понял. Что было во рту у дяди Джонатана? — Его желудок. Он задохнулся, когда чуть было не выблевал его. Семилетний ребёнок скривился, показывая язык. — Фу! Гадость! Виконтесса кивнула. Облегчённо вздохнув, она опустила голову на спинку сиденья, смастерённого её мужем. Анджей был на удивление трудолюбивым человеком. Помимо стула смастерил и дачу, где его, собственно, и придавило доской два года назад. Мэйвис заканчивала сама, не без помощи товарищей и купленных работников, конечно. С ними и запивать смерть павшего мужа было не стыдно. А вот говорить причину смерти — ещё как. Ну не положено лугару так умирать ещё со времён Людовика… какого-то там. — Мама, — Датч наклонил голову набок, прищурив зелёные, отцовские глаза. — А почему дедушка так резко заболел из-за плеча? Мэйвис печально улыбнулась. — Будучи человеком, ему отрубили голову. А уж потом он очнулся и понял, что жив-здоров, грех только, что клыки торчат. Протянув «а», Датч разинул рот и ткнул пальцем в зубы, очерчивая контур. — Почему у меня клыков нет? — Ты в отца пошёл. Мальчик застыл, словно вспомнив что-то. Где-то над головой пролетел самолёт. В Америке они так часто летают, что странно не привыкнуть. И Джонатан был прав. Здесь действительно чудесно. — А что дальше было-то? Ну, Шан умер, дядя Джонни отравился … что дальше? Вампиресса глубоко вздохнула, поправив шляпу. Восход солнца должен был начаться через час-другой, судя по окрасам неба. — Я сбегала вниз, где увидела Амона, зомби и рыцарей-призраков. Ирония в том, что первый был рассечён пополам, а у одного из призраков была окровавлена алебарда. Ну, мои ожидания спасти Амона рухнули, и пришлось просто убегать. Погони не было, так как при моём отлёте в низы замка прибежали психи. Они окончательно спятили, я убедилась в этом по пене на губах у некоторых. Судя по звукам, там была бойня. — Почему не осталась посмотреть? — Датч выдвинул плечи вперёд, открыто показывая, что с радостью бы остался. — Увидев тех людей, я очень испугалась, что кто-то от балды навалится на дверь, и… быдыщ. Не просчитала, знаешь ли. Стоило мне и папе… то есть, дедушке вылететь из замка и оказаться в лесу, раздался взрыв. Очень хорошо, что ты не видел дедушку в тот момент. Как мне кажется, ему было легче перенести потерю бабушки. Виконтесса дрогнувшей рукой поправила вуаль на лице. Сыну-то всё нормально, а её солнце сожжёт непременно. Появились первые лучи. — По пути мы встретили Йегера. — Кого? — Зомби, который лишился головы. Он с того самого момента бродил по кладбищу, не находя места, бедолага. — Почему не находил? — Так головы же нет. Датч разинул рот и закрыл его. Глаза удивлённо хлопали. От заката его волосы становились медно-русыми. Как у отца. — А дальше? — Дальше… дальше чертовщина пошла. Я с твоим дедушкой убежали далеко-далеко и через три месяца обжились. Сидим однажды, смотрим телевизор, и тут на тебе — люди отель нашли. Прямо из ящика смотрит на нас тётя на фоне разрушенного отеля и лопочет что-то про «замку больше двухсот лет, есть останки людей и каких-то существ, мрачная атмосфера» и бла-бла-бла. Мэйвис поджала губу, вспомнив подколы в сторону её отца. — Потом нашли и Смерть, то есть… эм… ну, того белобрысого парня, товарища Мокошь и Амона. Тогда уже и ты родился. А я как заморозила Смерть, он так и не двинулся. По телевизору его показывали, и, право, мне аж плохо стало. Даже жаль стало. Через пять месяцев ему прекратили поставлять воду и пищу, и он умер от обезвоживания. Странно, что вообще до этого дожил. Потом было тихо. Настоящее затишье перед бурей. Когда тебе исполнилось два года, мы с твоим дедушкой встретили дядю Вольфыча. Он был в людском облике, как и подобает оборотню в человеческом городе — мы тогда в Бухаресте обжились, к слову. Под руку с ним была Ванда — немного бледная, похудевшая, но здоровая и живая. Как это вчера было, всё так ясно помню. Детей с ними не было, они ещё малы для превращений; ты тоже тогда был дома вместе с Анджеем. Ещё такой туман стоял, а может сумерки, точно не скажу. Первые секунды и мы с дедушкой, и дядя с тётей стояли молча. А потом дядя словно взорвался, в слёзы пал. Тётя Ванда чуть подрагивала, сама едва не плача. Папа мой, видно, тоже был на срыве — мышью стал да улетел. Ну, что мне оставалось? Я села с дядей и тётей, помогала первого успокаивать. Он долго говорил, не переставая плакать. Я и сама тогда ревела, мало что помню. Лишь одно у меня отпечаталось в голове: ««Господа, позвольте представить — отель ‚Трансильвания», вот что я им сказал тогда, проведя через ход. Теперь каждый раз, смотря на Вандочку, в отчаянье впадаю». — Это дядя так сказал? — Да. После того дня я их больше не видела, — Мэйвис накинула тёмное пальто, сквозь тёмные очки и вуаль глядя на восход. — Через полтора года я переехала сюда с Анджеем, а дедушка остался в Бухаресте. — А что папа? — Папа? Мэйвис прикрыла глаза, вспоминая вторую пробу вина, уже лично свою, руки Уилла, честно пытавшиеся донести её до родной комнаты, горький вкус его губ и жгучий жар, наступивший спустя пятнадцать минут. Не выпей она тогда вина, Уилл остался бы не использован. Но не почудься Уилл ей тогда Джонатаном, не было бы Датча. И всё равно мерзко на душе. — Его нашли вместе с отелем. Похоронили в Румынии, без имени и фамилии. С минуту Датч молчал. — А что тогда читал дядя Вольф? Мэйвис горько улыбнулась, сунув руку в карман брюк. — Искал дешёвые больницы. Вытащив руку, она растопырила пальцы. На ладони лежала скомканная, но целая фотография кольца на женском пальце. — А фотографию он отдал мне, когда встретились в парке Бухареста. Он так и не вернул её Джонни. Было тихо.