Окажи мне услугу

      Ресницы капрала были черными и пушистыми. Тонкие угловатые тени, преломляясь в зыбком, чудом не затухающем пламени свечи, плясали по тонкой риваевской бледной коже, спускаясь по шее к хрупким ключицам. Ривай спал, уронив голову на грудь, и даже во сне не разглаживалась извечная складочка, резким росчерком пересекающая упрямый лоб командира: Аккерман хмурился, и сон не был способен стереть с его лица эту печать прожитого и наболевшего. Я уже бросила считать, сколько времени просидела так, наблюдая, как едва заметно подрагивают во сне его сомкнутые веки; слушала его глубокое ровное дыхание и не находила в себе ни сил, ни желания уйти. Просто вернулась забрать чашку из-под чая, в который подмешала высушенные и перетертые в порошок корни витании. Я не ожидала, что капрала проберет. Травяной чай, чьей задачей было согреть и расслабить, просто свалил мужчину, и Ривай крепко уснул прямо за столом. И я, тихонько поскребясь в его кабинет и не услышав ответа, просто вошла и осталась.       Приоткрытое окно хлопало, звеня стеклом, и тяжелые холодные капли косого зимнего дождя разбивались о деревянный подоконник, оставляя на твердой потемневшей поверхности следы от своих влажных поцелуев. Где-то далеко слышались нежные раскаты грома, и ветер, огромный невидимый кот, мягкой лапой дразнил огонек-бабочку, сидевшую на кончике фитиля... и огонек метался, загнанный, чудом не угасая. Белоснежные занавески, как призраки, снующие у окна, покачивались и ходили волнами, когда их задевал невидимый кошачий хвост.       Я сидела, прислонившись спиной к книжному шкафу, и рассеянно теребила еще влажные, пахнущие сыростью и воском волосы. В голове было пусто. Я чувствовала себя марионеткой, которой внезапно обрезали нитки, и она рухнула на пол… изломанная и неожиданно тяжелая. Тогда, сидя в кабинете у спящего капрала, я словно впервые осознала, какой нелегкой ношей может быть собственное сердце, внезапно открывшее в себе способность к сочувствию, к переживанию, к причастности. Этот комок сырого мяса бился медленно и глухо, будто бы неохотно качая кровь, и сбивался с ритма каждый раз, когда взгляд останавливался на груде черных конвертов, рассыпанных по столу. Они были пусты… пока еще.       Боли не было. Зато вернулась пустота. Непривычное и давно забытое опустошение, раньше успешно заполнявшееся работой и всяческими угрызениями, вкупе с хронической изможденностью пропитывало каждую клеточку моего апатичного тела, и я, ленясь даже шевельнуться, молча пялилась на спящего капрала, на тени у окна, на белоснежные бумаги… и чертовы черные конверты. Давно не бывало такого, чтобы я, истово обожавшая тишину и одиночество, теперь давилась ими, не зная, как переварить. Я не готова была спрашивать и узнавать, каким образом они погибли… не готова была вникать в подробности миссии и анализировать причины и следствия. Вникнув в это, я признала бы факт их смерти, но пока все это витало словами в воздухе, и где-то там, на задворках сознания, мозг шептал о том, что они все всего лишь уехали на время и сейчас, гоняя чаи, думают обо мне… как и я о них.       Дожились. Мне было сложно принять факт чьей-то смерти.       Мысли, как и время, текли медленно и вяло. Я искренне пыталась смириться с тем, что больше никогда не увижу тех людей, которые стали мне близки и дороги. Я даже терзалась чувством вины из-за того, что уехала тогда, не простившись. Не сказала, как буду тосковать без них, не поблагодарила, не пожелала удачи. Не сделала столь многое из того, что могла бы. Это, наверное, один из самых жутких моментов осознания. И он наступает именно тогда, когда ты понимаешь, что все те, кем ты искренне дорожила и восхищалась, все твои храбрые и непобедимые герои – всего лишь смертные люди из плоти и крови… и нужно было быть полной идиоткой, чтобы забыть об этом хотя бы на мгновенье. Я не хотела, но раз за разом возвращалась к тому дню, когда продала свои услуги и тем самым подписала смертный приговор своим друзья. Я так сильно радела за гребаную экспедицию, что в итоге совершила одну из самых глупых ошибок, которую едва ли могла бы позволить себе воспитанница Агаты. «Темное познается только чем-то еще более темным. И кем бы не считали тебя, с чем бы не отождествляли – ты поистине не та, кем тебя называют. Все имена и определения, которые тебе дают другие и которые принимаешь ты сама, - это не более чем временная одежда, делающая тебя в глазах других *полноценным* членом общества… либо твой собственный *сценический костюм* в Космическом Спектакле».       А продавать себя в обмен на что-то… вообще такая себе идея.       Скажем, мое чувство собственного величия не возвышалось над деревьями и не заслоняло солнце. Но я нутром чувствовала, что если в этом мире оказывается человек вроде меня, то Коло начинает движение, чутко повинуясь результату от каждого действия, повода и наблюдения. Мир вокруг это ощущал… и пытался вытеснять меня любыми способами. Изживал меня, как изживают что-то инородное и постороннее. Этот маленький мир за толстой высокой стеной был всего лишь слепком, затвердевшей глиной, которая могла обрести эластичность и мягкость в моих руках. И разве важно, если мне для этого нужно отдать все тепло и всю теплую кровь… Мне нужно было хватать змею за шею и рвать ее зубами, раз уж я не сумела оказаться непричастной. Но я, поддавшись чувствам, всего лишь предложила ей в жертву себя, только ненадолго отсрочив смерть легионеров. Похоже, обретая успокоение в ком-либо, я теряла нечто важное. Ту самую часть, которая отстраняла меня от всего мира, заставляя полагаться только на саму себя, возлагая на меня всю ответственность за все принятые мной решения… возлагала, не отражаясь на тех, кто был мне дорог. Хотя, эти две вещи на самом деле мало совместимы. Ты можешь оставаться непричастным только если ты одинок. Я одинокой не была. Уже давно не была.       Противная головная боль медленно и с наслаждением сверлила виски, тихим сапом пробираясь к глазам и затылку. Но это было ничего… ведь я чувствовала боль, а, значит, была жива. А если я жива, значит, я могла еще что-то сделать. Хвала небу, меня миновало эмоциональное потрясение, неотвратимо превращающее меня в разбитый сосуд. Это одна из отвратительнейших вещей… гнить, мучаясь, долго, осознавая неизбежность, доходя до того мерзкого состояния, когда ты лишен всего на свете, и твое время утекает сквозь пальцы. Мне нельзя было смириться. Махнуть рукой и сказать: «Я не отсюда. Я ничего не могла сделать… а сейчас смысла нет».       Поднялась на автомате, еще не до конца осознав пришедшую мысль, не имея сил ее верно сформулировать, и, подойдя к столу командира, медленно принялась сгребать в одну кучу шелестящие черные конверты. Они шуршали в руках как опавшие и ссохшиеся осенние листья, уже тронутые разрушительным тлением и оттого такие мрачные… но даже через это шуршание я слышала едва различимое, глубокое и медленное дыхание капрала. И сейчас для меня это был единственный просвет жизни в мире, где господствовала смерть. - Как же я от тебя устала, - прошептала я, вздохнув. Метнулся огонек свечи, и тонкая фигура в черном балахоне, неизменно стоящая за моим левым плечом, рассеянно пожала плечами, мол, а я-то тут причем… вы же и без меня отлично справляетесь. Мол, разберитесь сами уже, ради чего умереть, а ради чего и жить есть смысл.       Смысл был. Он был раньше, был всегда, но резко осознавался мною только в моменты, когда все вокруг обращалось в Ничто. Большое теплое Ничто. И в нем - я. Маленькое апатичное ничтожество. Вот и сейчас, осознание накрыло внезапно, и я так и застыла, вцепившись дрожавшими разодранными руками в черную шероховатую бумагу, глядя на спящего мужчину. И судя по тому, как я ощущала себя в тот момент, я смотрела на Ривая так, словно сотни раз видела его во сне… и лишь сейчас встретила наяву. Глупое сердце застыло в недоверии и, резко спохватившись, протолкнуло в сосуды свежую порцию крови.       Все вдруг стало абсолютно понятно, и никто не заламывал руки, не вопил драматично, подвывая: «Рехнулась, Валерон! Чтоб с тобой – и такое!». Моя доктор молчала, вообще никак не комментируя происходящее. И это не было громом среди ясного неба, и не было из разряда «как обухом по голове». Как ни странно, но осознаваемое казалось чуть ли не самым логичным и само собой разумеющимся из всего, что со мной когда-либо происходило.       Наделала столько ошибок… изъела себя подчистую, досуха выбрала, прикипела, привязалась, протянула Нить через другие. Жива. И единственной весомой причиной этого моего добровольного безумия был… - Леви… - выдыхается с непривычки тяжело и мягко, с почти недоумением и какой-то непонятной обреченностью. Но во мне не хватает звука, и все, что остается, это поджать резко пересохшие губы и отвести глаза. Да уж… действительно, безумие. И смерть – катализатор для осознания.       За окном громыхнуло, и форточка, жалобно звякнув, раскрылась нараспашку, впуская в кабинет запах дождя, озона и влажной земли. Командир даже не шелохнулся… думаю, в ту ночь он не видел снов. Я вышла из кабинета Ривая, тихонько прикрыв за собой дверь. Как-то неестественно медленно и громко щелкнул дверной замок, а я быстрым шагом неслась по коридору, прижимая к груди беспорядочную стопку черных конвертов. Все подвиги совершаются одинаково: тебе нужно… и выбора нет. Я не годилась в герои. Не была безжалостным духом мщения… и карающей дланью Господней тоже не была. Я не могла спасти всех. Не могла перекроить эту Вселенную. Не хотела бросаться грудью на амбразуру. Но могла хорошо делать свою работу, и что-то изменить, пожалуй, вышло бы. Безумие ли… хотеть изменить мир из-за одного человека? Ради одного человека…

***

- Уйди, пожалуйста. Оставь меня в покое! СО МНОЙ ВСЕ В ПОРЯДКЕ!       Пожалуй, за этот день слишком многое случалось впервые. Впервые я видела полумертвую Мишу, сломленную Зоэ, опустошенного капрала. Эрена, орущего на Микасу.       В этих его воплях не было злости на девушку. Думаю, измениться могло многое, но не ее отношение к сводному брату: она никогда не отвернулась бы от него. И Эрен об этом знал.       Парень злился на себя. Это была как раз та самая злость, когда хочется сбивать костяшки пальцев о стены, переворачивать столы, бить посуду, орать дурным голосом… и скулить, уткнувшись лицом в колени, одновременно жалея и ненавидя себя за то, что ты такой, какой есть. И поступил так, а не иначе. В прошлой жизни со мной бывало такое. А потом пришлось понять, что от самобичевания ничего не изменится. И что ошибок, по сути, нет. Есть обстоятельства, становящиеся твоим опытом. А уж горький этот опыт или бесценный… или и то, и другое – время покажет.       Дверь распахнулась, и рядовой Йегер, пулей вылетев из своей комнаты, чуть не сбил меня с ног. Я развернулась боком в последний момент, не удержав в руках все конверты, и черные свидетельства чужой смерти разлетелись в стороны, сбивчиво шелестя. Безумное выражение лица Эрена тут же сменилось растерянностью, и юноша замер на месте, позабыв сделать шаг назад. Микаса даже не шелохнулась: так и сидела на табурете, тяжело привалившись к стене, и длинная черная челка закрывала ее бледное лицо. Ага… плачущая Микаса. - Справился? – поинтересовалась я, слегка поворачивая голову. Парень возвышался надо мной Эйфелевой башней, но, услышав мой голос, странно сжался и опустил глаза, даже не пытаясь сделать шаг назад или исправить сотворенное. Мы так и стояли перед распахнутой дверью: я смотрела на Йегера, Йегер уставился на конверты, лежавшие под его ногами. – Не смей срываться на человека, который дорожит тобой больше собственной жизни, - негромко сказала я, вздохнув. – Это очень редкий дар. Лицо Эрена окаменело, губы скривились, и парень, бросив на меня полный злости и боли взгляд, прошипел: - Не влезай туда, куда не просят. Ты врач, вот иди и лечи тех, кто в этом нуждается… А мне мозги промывать не надо. Хули толку от этого расчудесного дара, если они все погибли! Они погибли, а я ни черта не сделал!       Мне хватило одного резкого движения: голова Йегера мотнулась, и парень, глядя на меня совершенно ошарашенными глазами, попятился назад, накрывая рукой свою пылающую щеку. Пощечина вышла такой звонкой, что даже Микаса, вздрогнув, вскинула голову, поворачивая в нашу сторону мокрое от слез лицо. Подобралась, но вставать не спешила. И правда, видимо, сильно ее задел… - Рядовой Йегер, смирно, - процедила я, нахмурив брови. Нет, во мне не было ни капли злости. Я прекрасно понимала, откуда что взялось… и прекрасно помнила, что делали со мной в похожей ситуации. И не сказала бы, что это сильно правильно. Просто… это помогает. – Что нужно отвечать, когда с тобой разговаривает старший по званию? Эрен вздрогнул и, посмотрев недоверчиво, опустил руки по швам, неуверенно выпрямляясь. - Так точно… - Я не расслышала! - Так точно, командир! – заорал Эрен, зажмурившись. Сквозь сжатые веки по его лицу текли горячие слезы, и только его железная воля была тем самым сдерживающим фактором, что позволил Эрену не осесть на пол, разразившись рыданиями. – Простите меня… командир, - сквозь слезы выдавил рядовой, до побеления в костяшках сжимая руки в кулаки. – Они все… из-за меня…       Я молча смотрела на трясущегося мальчика-титана… на юношу, которому пришлось взвалить на себя груз ответственности перед всем миром. На ребенка, который упал, делая первый шаг. Смотрела, даже не пытаясь подобрать слова, даже не собираясь успокаивать и уговаривать. Как бы там ни было, сейчас ему предстояла задача, которая по сложности превышала все предыдущие… Та самая, от которой зависело так много, теперь, когда жизни уносятся одним порывом ветра, и все, что тебе остается, это успеть их оценить и попытаться сберечь, не погибнув самому. Задача простить себя. Так что пусть лучше плачет, чем срывает свой гнев и бессилие на других. - Микаса, иди спать, пожалуйста. У всех был сложный день, - я глянула на азиатку, и та кивнула, поднимаясь, неуютно ежась и пряча лицо в старый красный шарф. Молчаливой тенью проскользнула мимо нас, с тоской глянув на Эрена, и растворилась в темноте коридора. Я же, присев на корточки, принялась собирать разбросанные конверты. Тихо попросила: – Помоги, Эрен. И пойдешь со мной сейчас… в лазарет.       Йегер шмыгнул носом, шумно втягивая в себя воздух, и, наскоро утерев слезы, присел рядом. Его глаза, огромные и изумительно бирюзовые, как Озеро Пейто, лихорадочно блестели, и каждый раз, когда длинные пальцы нащупывали черный конверт, внутри юноши словно что-то ломалось, и Эрен кусал губы, жмурясь, судорожно вбирая в себя воздух и запрокидывая голову. Мы, все же, забывали иногда, что все они – дети, которые в силу возрастных иллюзий и юношеского максимализма смелее (или безумнее) многих взрослых. - Для чего мы тут… командир? – несмело спросил Эрен, успокоившись. Мы дошли до лазарета в полном молчании. Я заперла кабинет и, указав рядовому на стул, закопошилась в шкафах в поисках чернил. Меня знобило, шатало от усталости и немного мутило, но я не зацикливалась на своем самочувствии, собираясь проделать очень важную работу. Работу, которой обычно занимается командир отряда. Но Ривай спал, и меньше всего мне сейчас хотелось, чтобы он, проснувшись, истязал себя в поисках нужных слов. - Мы будем писать извещения для родственников погибших.

***

      Это оказалось гораздо сложнее, чем я себе представляла.       Мы сидели минут 10 в полном молчании, не зная, с чего начать. Я находилась в каком-то подобии прострации, медленно водя по подбородку кончиком пера, и слишком четко и громко тикали в моей голове ходики, висевшие на стене за спиной Эрена. Стрелка часов ползла медленно и неохотно, как если бы тащилось по грязной земле тело, у которого отказали ноги.       Йегер выдохся. Задумчивый и такой же вымотанный, он выводил на бумаге несколько строк, морщился и, одним движением обратив свое вымученное творение в рваный белый комок, застывал на несколько секунд, обращая взгляд к окну. Дождь прекратился, лишь редкие капли, срывавшиеся с крыши, шумно падали на отлив, отскакивая в никуда. Я могла точно сказать, сколько раз шлепнуло за окном, сколько царапин было на деревянном столе, сколько раз Эрен распускал и завязывал веревочки на своей рубашке. - Простите, Петра, - Эрен не выдержал, и я вынырнула из этого странного состояния, поднимая на юношу глаза. Тот помялся немного, подыскивая слова, потом словно бы махнул рукой, надеясь, что я пойму его, даже если мысль будет рваной и неоформленной. – Я… думал… когда ты очень стремишься к чему-то, прилагаешь усилия, веришь и не сомневаешься... Но вот – раз, и все рушится в один миг, когда, казалось бы, все шло хорошо, и ты был настроен на благополучный исход… А мир – он всегда такой? - Мир несовершенен. - Есть ли способы избежать ошибок? - Человек – не формула, Эрен, - вздохнула я. – А мозгоправ из меня такой себе. Но если тебе интересно мое мнение по этому поводу… Думаю, во всем произошедшем есть смысл. Не стоит понапрасну укорять себя в том, что ты чего-то не сделал, где-то недоглядел, не предугадал, - я пока не могу этого сделать, но, может, у него выйдет? - От этого ничего уже не изменится: что случилось, то случилось. Тебе с этим жить, – мой голос дрогнул, и я ощутила странную горечь на языке. – Я надеюсь, что до тебя в полной мере дойдет осознание того, что произошло. И я имею ввиду не только неудачную миссию и смерти людей, которые для тебя значили. - Я на самом деле поверил в них… доверился. Так я думал. Но, по правде говоря, я просто испугался и надеялся, что все сделают вместо меня. Я сделал неверный выбор. Я предал их, - выдавил Эрен, глядя на меня как побитая собака. - Нет, не так. Они оценили твою жизнь дороже своих… поэтому, я думаю, им не было не так страшно… - я задумчиво покусывала изнутри щеку, пытаясь не представлять себе, как это могло быть на самом деле. Все же, информация – это тяжелый груз. Иногда легче не знать. – Ты колебался, но однажды ты тоже перестанешь бояться. Когда ценность чужих жизней превысит твою собственную, и ты поймешь, что ты ответственен за каждого, потому что тебе доверили будущее. Ты ведь у нас… надежда человечества? И ты не посмеешь обесценить жизнь каждого, кто погиб рядом с тобой или за тебя. - Я… я убью всех титанов. До единого. - Обязательно убьешь, - кивнула я, проводя ладонью по взъерошенной йегеровской макушке. Волосы Эрена под моими пальцами ощущались мягкими и густыми. - Все, прекращай реветь. Мертвые не любят, когда о них грустят. Самое время позаботиться о живых. Эрен всхлипнул, кивнув, с остервенением вытер лицо замызганным рукавом и склонился к листу бумаги.

***

      Мне казалось, что прошла вечность. Конвертам не было конца и края, рука немела, и губы, уже задеревеневшие диктовать похожие одни на другие слова искреннего сожаления, едва двигались и окончательно пересохли. За окном загудело, и по стеклам поползли, дребезжа, тонкие волны вибраций: дежурные, вернувшиеся с осмотра территории, звонили в колокол на вышке, возвещая о начале нового дня... Я поморщилась, и перед глазами поплыли красные круги. Казалось, еще немного, и моя голова взорвется, оживив уже приевшиеся белые стены ляпистыми красно-бардовыми кляксами и подтеками. - Иди на завтрак, Эрен, - сказала я, слушая, как мальчик запечатывает свой последний конверт и кладет его в общую кучу, с облегчением выдыхая. – И не усердствуй сегодня с тренировками… побереги себя, пока не восстановишься целиком. А, вот еще, - я с трудом разлепила глаза, пытаясь сфокусироваться на лице рядового Йегера. Язык во рту еле двигался, и вообще, я ощущала себя так, словно всю ночь разгружала вагоны. И еще ночь до этого. – Перед Микасой извинись. - Так точно, командир… - Эрен вскочил, отдал честь и пошел к двери. Выглядел он довольно бодрым, впрочем, как обычно. Нет, никуда не делась эта призрачная вуаль скорби, и не испарилась мрачная печаль и груз вины. Глаза были такими же потемневшими, не было этой свойственной ему гордой осанки и резкой живости движений. Но выражение лица изменилось и, кажется, за эту ночь Эрену действительно стало чуточку легче эмоционально. В общем, понимания ситуации у него прибавилось, и это не могло не радовать. - А Вы не пойдете? Вообще, я думаю, Вам стоило бы отдохнуть, - несмело предположил Йегер, и взгляд у него был такой... полный сомнений. Как будто бы он колебался, стоило ли оставлять меня. - Пойду, - еле слышно промямлила я, откидывая голову на спинку стула, сползая вниз и опуская руки. Не было сил даже сидеть ровно. – Сейчас только соберусь… и обязательно пойду.       Кажется, Эрен что-то сказал, прежде чем выйти из кабинета, но я не слышала. Кровь приливала к опущенным рукам, и они наливались свинцовой тяжестью… шея затекла, находясь в неудобном положении, все тело ломило и казалось, что ниже подбородка у меня один огромный синяк. Я слушала, как свистит у меня в груди, и этот звук, отчего-то, казался почти забавным. «Ты себя так скоро угробишь» - пробормотала моя доктор, вздыхая, словно я нечто безнадежное и неисправимое по определению. Я просто устала. Нет, даже не так. Я самым непристойным образом заебалась.       Встать удалось не с первого раза. После долгого и неудобного сидения в глазах двоилось и плыло, отчего картинка не блистала четкостью, но я, стиснув зубы, нашла в себе силы отстраниться ненадолго от своего паршивого самочувствия и, собрав стопку конвертов, медленно направилась в сторону двери. Я думала о том, как отдам капралу конверты, приму в душ и приткнусь где-нибудь на часик… поспать. И эта мысль была словно обещанием самой себе, идеальным на тот момент способом самоубеждения, и тело шло… и делало то, о чем я его просила. С трудом, но, все же. Я потянулась к дверной ручке, но тут же отпрянула, чуть не получив внезапно открывшейся дверью по многострадальной голове. - А Вы ранняя пташка, доктор Рал, - раздался над ухом знакомый голос. Я поморщилась, поднимая глаза на вошедшего: - Стучаться не учи… - мой гневный возглас просто растворился в воздухе. Уши мгновенно заложило. В панике я хватала губами воздух, которого внезапно стало катастрофически мало, и чувствовала, как неизбежно приближается асфиксия. Крупная дрожь охватила все тело, руки тряслись, свело пальцы, и они так и застыли мертвой хваткой на конвертах.       Однажды я пережила сонный паралич. Я лежала, не имея ни единой возможности шелохнуться. Тело, словно заключенное в цемент, было тяжелым и безжизненным. Я паниковала и кричала, меня пожирала пустота и… это было очень страшное чувство, будто сейчас из-под кровати вылезет нечто и сожрет тебя, а ты абсолютно беспомощен и ничего не можешь сделать. Оцепеневшая, одинокая и испуганная, я лежала на кровати, глядя в одну точку, и слезы текли по щекам. Я слышала, как тарабанит мое сердце, и его биение, переходя в скачкообразные звуковые колебания, постепенно превращался в белый шум. И моих криков никто не слышал, потому что кричала я внутрь себя.       Мне повезло, что Виктор в тот момент зашел ко мне в комнату, зная, что я опять заснула, не выключив телевизор. Он склонился надо мной, чтобы поправит одеяло, и моментально все понял. Схватил в охапку, вынес на балкон и, усадив мою безвольную тушку к себе на колени, несколько минут наглаживал по спине. «Ты не спишь, Лера. Осознай себя здесь и сейчас. Я с тобой, я держу тебя. Глубокий вдох через нос, выдох через рот» - повторял он, и я вцепилась в него как в единственное спасение, и чувствовала себя так, словно дышу впервые в жизни. Я долго тогда приходила в себя, долго училась не пугаться, когда со мной такое случалось снова и снова, долго тренировалась и узнавала себя, чтобы этого больше не повторялось.       То, что со мной происходило сейчас, было сродни, но я не спала. И я не знала, что делать. В дверях стоял Майк Захариус. Израненный, ослепленный на один глаз и грязный… И все та же длинная светлая челка, прикрывающая изуродованное обожжённое лицо, и потрескавшиеся окровавленные губы… и белый врачебный халат отчего-то. - Дышите, - приказал Майк, медленно направляясь в мою сторону и поднимая ладони в успокаивающем жесте. – Глубоко и медленно. Давайте же… вдооооох, выыыыдох… - Ты… умер, - прохрипела я, пятясь назад и натыкаясь спиной на стол. В глазах плыло, ватные ноги предательски тряслись, и я чувствовала, что вот-вот потеряю чувство опоры. Майк смотрел на меня с нескрываемым изумлением. – Тебя не должно здесь быть… тебя убили! - Насмерть? – уточнил Майк, заходя в кабинет. Я кивнула, сглотнув, усилием воли заставляя себя избавиться от намерения влезть под стол, закрыв глаза и уши, как в детстве. Если не видишь и не слышишь, то не страшно… совсем не страшно. Мужчина подошел медленно, словно не желая испугать, и протянул к моему лицу руку, кончиками пальцев касаясь шрама. Я вздрогнула от того, насколько реальным оказалось касание, но не уклонилась, позволяя пылающей коже насладиться легкой спасительной прохладой чужих рук. Страх отступал, дышать стало легче. Я кривила губы, с тоской глядя на такое знакомое и когда-то родное лицо, и захлебывалась этой удушливой печалью. Хотелось сказать что-то важное, но я не знала, что. Все слова, приходившие в голову на тот момент, казались чем-то абсолютно очевидным. Мне жаль, что так произошло? Я тебя не забываю? У тебя родился племянник? Я не смогла бы назваться твоей…       Так он наверняка знает обо всем этом… мертвецы – они такие, они мудрые. Они знают гораздо больше, чем живые. Прохладные мужские губы на секунду коснулись моего лба, и меня передернуло всем телом, когда холодные мурашки побежали по коже. Я не чувствовала ни отвращения, ни брезгливости, ни страха. Лишь растерянность и недоумение… От Майка пахло бергамотом. – Петра Рал, - я вздрогнула, когда в голосе Захариуса промелькнуло неприкрытое раздражение и усталость. – На каком основании Вы проигнорировали мои рекомендации касательно отдыха? Я-то думал, что в корпусе всего одна на голову двинутая, - прошипел Майк, хватая меня за плечи, - но, похоже, я Вас недооценил! Кажется, к Риваю я сейчас не дойду… Во мне словно сработал механизм: в голове раздался щелчок, и вокруг погас свет. Конверты выпали из ослабевших пальцев, и руки плетьми повисли вдоль тела, став неожиданно длинными и легкими. Я заваливалась куда-то в бок, ощутив внезапное безразличие к происходящему. Да, Майк... я и правда... немощь бледная.

***

      Наверное, не было ничего постыдного в том, чтобы заболеть. Оправдать себя тем, что ты впахивала похлеще лошади, и изводила себя с особым усердием, и напоследок под зимним дождем сидела, запарившись до белых мушек перед глазами в операционной. Но я ненавидела все это, у меня вызывало отвращение мысль о себе как о слабой и немощной, особенно в сложившейся вокруг ситуации. Были дела важнее. Была гребаная ответственность, которую мне не на кого было переложить; люди, которым сейчас хуже, чем мне; дела, не требующие отлагательств… и толика самомнения. Без этого никак… без него ты никогда не станешь отличным врачом. И пусть врачи – тоже люди, придя в себя, осознав себя лежащей в незнакомой кровати и запустив мыслительный процесс, я четко поняла, что быть обычным человеком в моей ситуации – непозволительная роскошь. Надевая белый халат, врачи приближаются к богам. Они спасают жизни, соперничают со смертью, видят невидимое и предсказывают будущее. Но что станет с врачом, если снять с него халат? В кого он превратится? Правильно. В пациента. В хрупкого, уязвимого и смертного человека, как и все остальные. Да… никакой человечности. Монстр-врач. «Ну, спасибо» - пробурчала моя доктор, и я растянула губы в улыбке. Здравствуй, безумие. Если бы зашел кто-нибудь и спросил непринужденное и обыденное: «Ты как?», я сказала бы, что у меня все в порядке. Но вот я сама далеко не в норме.       Пальцы ног коснулись холодного деревянного пола, и на несколько секунд стало так зябко, что я засомневалась и вновь спряталась в нагретое после долгого сна одеяла. Ладно, монстр-врач… только если можно будет взять с собой одеяло.       Так и сидела еще несколько минут, покачиваясь из стороны в сторону, протирая заспанные глаза, пуская между пальцев длинные спутавшиеся волосы. Хрустела позвоночником, медленно поворачивала тяжелую и гудящую голову, пыталась глубоко дышать и не понимала, почему не очень-то и выходит… а потом меня свалил кашель. Рваный, гавкающий и влажный, он растерзал мои легкие, как голодная гиена, и я долго хрипела в подушку, захлебываясь им и судорожно дергаясь. Ладони и шея мгновенно стали влажными. Я дышала, сжавшись в комочек, и уголком одеяла вытирала слезившиеся глаза, пытаясь сглотнуть плотный слизкий ком, застрявший в горле. Воздух, теплый и ароматный, свистел у меня в легких, и они скрипели, как старые несмазанные петли. - Небо, хоть бы не туберкулез, - простонала я, нащупывая большим пальцем бьющуюся впадинку на запястье. Я не могла сосредоточиться и раз за разом сбивалась со счета, кусая губы. - Не туберкулез.       Как бы иногда мне не хотелось удавить Эйнара, за эти два слова я готова была его просто расцеловать. Оле стоял в дверях, нарочито расслабленный и спокойный, но привычно холодные глаза смотрели цепко и внимательно. Так, как если бы мужчина готов был в любую минуту сорваться с места и в пару шагов пересечь комнату. Эйнар… беспокоился? - Воспаление легких? – прохрипела я. В горле забулькало, и я поморщилась, языком ощущая скопившуюся мокроту. Оле вздохнул, прошелся по комнате и жестом фокусника извлек откуда-то некое подобие больничного судна. Подошел, помог наклониться и с непроницаемым лицом осторожненько похлопывал меня по спине, пока я с непередаваемым облегчением избавлялась от накопившейся во рту гадости. – Долго? – опять спросила я, утерев рот рукавом рубашки. - 4 дня, - Оле уселся на край кровати и, поставив судно на пол, задумчиво пробежался взглядом по моему лицу. Доктор был непривычно молчалив, не отпускал в мою сторону язвительных шуточек, и это настолько не вписывалось в его образ, что я занервничала. Я вспомнила его бок о бок со мной тогда, в операционной, и на Мишель он тогда смотрел с очень похожим выражением лица. Разве что с более спокойным. Тем не менее, выглядел Эйнар хорошо. Его светлые волосы, аккуратно заплетенные в этот раз, мягко переливались; руки были по-прежнему красивыми и ухоженными, кожа - светлой и сияющей, даже на очках не было ни единого пятнышка. - А Вы не потеряли прежнего лоска, - усмехнулась я, устав от пронзительного взгляда льдисто-голубых глаз. Эйнар хмыкнул, и на его красивом лице расцвела ехидная улыбка: - Да. Несмотря на то, что мне каждый день приходилось мыть Вас и выносить за Вами утки. Я приподняла бровь. Привычное желание удавить было встречено с распростертыми объятиями. - Если бы Вы мне хоть капельку нравились, я бы сказала, что после такого Вы просто обязаны на мне жениться. А пока… могу только пообещать купить Вам пирожок за все титанические усилия.       Оле усмехнулся, но его улыбка быстро угасла, когда я вновь задергалась на кровати, пытаясь задушить в себе прорывающийся кашель. Я гавкала в рукав, пытаясь мимоходом не выплюнуть легкие, и чувствовала себя немощным мешком с костями. Никогда до этого не болела пневмонией. - Не сжимайтесь, позвольте воздуху проходить, - Эйнар провел рукой по моему позвоночнику, и я повиновалась, выпрямляясь. Стало немного легче. – Умница, Петра Рал… Вы просто умница, - прошептал доктор, кладя прохладную руку мне на лоб. От рукавов его халата удушливо несло бергамотом, и мне тут же вспомнился эпизод перед дверью, когда я приняла Эйнара за Майка. Да… от Майка не могло пахнуть бергамотом. Захариус всегда пах только яблоками и дождем. В груди заныло, и я сглотнула, понимая, что в ближайшее время чай с бергамотом мне не грозит. Потому как невыносимо… – Все еще довольно высокая температура, - я моргнула, фокусируя зрение. Вытерла глаза и, тяжело вздохнув, уставилась на Оле. Слишком близко. – Что? - Личное пространство, доктор Эйнар. - Вот именно… я доктор, а Вы - пациент. И вообще, 4 дня назад Вас это не сильно беспокоило, - кажется, он действительно злился. Вот только на что? - Извините, но, будучи в бессознательном состоянии, очень нелегко дать кому-то по морде, - пробурчала я. - Это уже больше на Вас похоже, - Эйнар слегка улыбнулся, расслабившись. – Лучше раздражайтесь и говорите гадости, потому как видеть Вас слабой и больной – просто невыносимо, милая моя Петра, - наверное, недоумение, отразившееся на моем лице было столь неподдельным, что мужчина не выдержал и, совсем не по-виконтски прыснув, поднялся, вновь становясь серьезным и собранным врачом. Наверное, мы все так умели… приоткрываться на мгновение, чтобы снова прятаться за белым халатом и вести себя так, словно мы бессмертные и неуязвимые. – Я прописал Вам курс капельниц, мой специальный рецепт. Естественно, постельный режим, никаких переутомлений, никаких тренировок и холода. - Мне нужно возвращаться в приют. - Угу, - протянул Оле, глядя на меня, как на идиотку. – А еще проводить сложнейшие операции, загонять лошадь до полусмерти и рубить титанов одной левой… - Правой, - машинально поправила я. – Правой мне удобнее, хоть я и владею обеими руками одинаково хорошо. - Не будьте дурой, Петра, - виконт закатил глаза. - Я написал письмо герцогу, мы пришли к заключению, что в ближайший месяц Вы не вернетесь к работе, - я растерялась, услышав такие новости. – Да, у Вас официально больничный, а я – Ваш лечащий врач, и мне приказано поставить Вас на ноги и заботиться о Вас наилучшим образом. Поэтому, - Эйнар вздохнул и нервно дернул кончик косы. Было видно, что ему нелегко говорить то, что он намеревался сказать. – Поэтому… если есть какие-то советы или рекомендации, которые Вы могли бы мне дать касательно лечения – я был бы рад услышать. Потому что в случае чего – голову за Вас оторвут мне. - Спасибо, - прошептала я, слегка улыбнувшись. Меня действительно переполняла благодарность. Он ассистировал мне в очень сложной операции, он делал все, чтобы облегчить мне мою болезнь… и даже Д’Эсте написал, чтобы меня оставили в покое на какое-то время. – Я полагаюсь на Ваши капельницы, но не отказалась бы узнать состав. Еще мне понадобятся горячие обертывания раз в день примерно на 2 часа… И мне нужен рядовой Арлерт. - Армин-то Вам на что? – изумился Оле. С интересом отметив тот факт, что Армин небезызвестен для здешнего главного врача, я пожала плечами, мол, просто так, ничего особенного. Несмотря на то, что Эйнар видел, как я оперировала, применяя в качестве анестезии иглоукалывание, у меня не было пока ни причин, ни желания делиться с ним этим навыком. Хотя я ни разу не сомневалась, что это у него получилось бы просто блестяще. – Хорошо. Еще что-нибудь? - Как Миша? Вы ее… без проблем тогда зашили? – я вспомнила очередной эпизод, за который могла бы, но не хотела оправдаться. Врачи не должны реветь во время операций. Когда в операционной перед тобой лежит тело – это не друг, не родственник, не возлюбленный. Это пациент, а пациента нужно лечить, и не стонать над тем, как ему плохо. Или тебе. - Да, Кутаски стабильна. Можете мне ее доверить. «Как в прошлый раз?» - пробурчала моя доктор, но я предпочла сдержать ядовитый язык за зубами. Редко удавалось видеть Эйнара настолько искренним. - Вот еще…, - я спохватилась как раз в тот момент, когда Оле уже взялся за ручку, собираясь покинуть комнату. Рискованный, но, тем не менее, необходимый для озвучивания вопрос, резко всплыл в памяти. – Кто такой доктор Харрисон?

***

Армин отчаянно краснел.       Пунцовый от смущения, рядовой Арлерт в который раз отводил глаза и поэтому промахивался иголкой, нарушая композицию на моей груди и шее. Я, чудом подавив в себе зарождающийся кашель, сглотнула плотный слизкий комок и вздохнула, устало глядя на робкого и застенчивого парня. Helvetti… Горе луковое. - Армин. Я прошу об этом тебя, потому что меня лихорадит. У меня трясутся руки, и я не смогу сама установить иглу в ту точку, где ей необходимо быть. Ты обязательно справишься, у тебя легкая рука. - Я п-понимаю, - кивает серьезно и решительно берется за очередную иглу, собираясь повторить попытку. Седьмую за последние 3 минуты. Этот узор дается ему гораздо сложнее, хотя бы потому, что ему приходится лицезреть своего командира немощной… и полуголой. – Потерпите немного. Это, наверное, не очень приятно, - бормочет светловолосый и, упрямо тряхнув головой, склоняется к намеченной точке, чтобы вонзить деревянное заточенное подобие зубочистки. - Так, стоп, - успеваю скомандовать и, схватив лежащее рядом полотенце, на несколько секунд растворяюсь в надсадном удушающем кашле. В левом легком взрывается огромное горячее солнце и расцветает ядовитым цветком, распыляя по воспаленным тканям вязкую ржаво-зеленую слизь.       Я перестала болеть после четвертого лета с Агатой. Травяные настои, рассветные купания в росе, ледяные ключи, кисель из диких ягод – это все средства. В действительности же я просто приняла реальность и научилась с ней справляться. Меня не ставили в обстоятельства, когда хоть раз пришлось бы подумать о том, что ты нездоров, несчастен, обделен или обездолен. Лето, которому следовало длиться 3 месяца, длилось как минимум полгода. Меня лечили любовью и вниманием, заботой и участием, меня слушали и слышали, меня учили говорить и выговаривать (искусством молчать я овладела в совершенстве), и душа, оперившаяся и потеплевшая в заботливых старушечьих руках, исцеляла тело, смывая всю грязь и другие болезненные следы. Меня лечили от того, от чего сама излечиться я была не в состоянии. От равнодушия. Сейчас же мне до такой степени не все равно, что я даже болею из-за этого. - Армин, немного левее. Так… не втыкай, а поддевай и вкручивай. Еще немного. Да, так нормально. Следующую сюда… - пальцем обрисовываю небольшую точку возле левого соска, не чувствуя ни капли смущения. Смущался тут только Арлерт. Смущался, как девственница на осмотре у гинеколога, но, все же, стоически пытался выполнять мои указания. Глядишь, к концу недели запомнит узор и все будет делать машинально, не задумываясь… - Вы так все 20 минут сидеть будете? – простонал юноша, сломав очередную иглу из моих запасов. - Буду и дольше сидеть, если ты не успокоишься и не сделаешь все правильно, - Армин отворачивается к коробке с иглами и принимается в них копаться. Молча и долго. Меня это раздражает. – Повернись, пожалуйста, и посмотри на меня, - прошу. Сквозит, видимо, в моем голосе что-то такое, из-за чего горе-помощник мгновенно подчиняется и, повернувшись, глядит. В глаза. Виновато, немного обреченно, избегая смотреть ниже шеи на обнаженную грудь, на крохотные синяки и дырочки, оставшиеся после неудавшихся попыток ввести иглу, на бледную, почти прозрачную кожу и тонкие дорожки синеватых вен. – Ты действительно хочешь стать врачом? - Хочу! – тонкие белесые брови сходятся на переносице, и Армин в коем-то веке выглядит уверенным и решительным. – Я действительно очень хочу. Но… - Никаких «но», - жестко отрезаю. Тут жизнь такая, что на сомнения времени вообще нет. – Уясни одну вещь: сейчас ты – врач, а я – твой пациент. Пациент - не человек. Это тело, механизм, в котором что-то сломалось и дало сбой. И твоя главная задача – понять причину поломки и найти способ ее устранить. Уже потом, когда я буду чувствовать себя лучше, можешь сколько угодно сгорать от стыда, вспоминая о сиськах капитана. А пока… будь любезен, возьми себя в руки, прекрати изводить мои иглы и закончи уже этот чертов рисунок: я уже почти 40 минут сижу в одном положении, я замерзла и у меня разваливается позвоночник!       Армин отшатнулся как от удара и, медленно положив иглу на место, ломанулся к двери. Та хлопнула, ударив по и без того гудящей голове, и я осталась постигать Дзэн в полнейшей тишине и одиночестве. Умница, Лера. - Переборщила что ли… - вздохнула, потянувшись рукой к иглам, и, прежде чем я начала пилить себя угрызениями совести, дверь снова скрипнула: Армин вернулся. Серьезный, сосредоточенный, сиди и ломай голову над тем, куда делся тот стыдливый мальчик, вылетевший из моей комнаты пару минут назад. - Я все сделаю правильно, учитель. Можете положиться на меня, - горячо заверил меня Арлерт и, высвободив иглу из моих пальцев, вновь повернулся ко мне. – Я стану врачом, которым Вы будете гордиться, - в его глазах не было ни капли сомнения, и я кивнула. Обязательно буду гордиться. Если доживу до того момента.

***

      К утру погода изменилась. Яростный ветер рвал облака, и вчерашние мрачные чудовища разлетались стайками пушистых лоскутков, сине-сиреневых снизу и румяно-серебристых сверху, откуда падало солнце. Дождь хлестал землю тяжелой и холодной плетью, но солнечный свет делал капли прозрачными, почти голубоватыми, не похожими на вязкие кальмаровые чернила. Блеклая и слегка потертая раньше, черепица на крыше сторожки умыто блестела, и тусклым изумрудом переливались пожухлые, но сохранившие форму листья плюща, облюбовавшего добротные и проверенные временем деревянные балки. Продрогшие дежурные прятали заледеневшие руки в глубинах зеленых шерстяных плащей, плотнее натягивая на голову капюшоны. Какой-то разумник развел костерок в глубокой стальной миске, и ретивый огонек неохотно вгрызался в отсыревшие корявые веточки, заботливо подкидываемые чьей-то замерзшей рукой.       Миша смотрела сквозь стекло вверх, и размытое зеркало неохотно впускало взгляд в бескрайнюю, праздничную синеву, распахнувшуюся над миром. Рана Кутаски заживала, и я невольно оценила мастерство, с которым Эйнар ее зашил: и правда, что ли, лишь тонкий шрамик останется.       Со мной ни разу не бывало такого, чтобы я, спохватившись, бежала куда-то, зациклившись на навязчивой мысли, бросалась что-то делать. Всегда думала сначала, анализировала, аргументы какие-то искала… а тут как током ударило – надо идти и все тут. И я влетела ни свет, ни заря в Мишину палату, подстегиваемая какой-то не до конца осознанной идеей, растолкала подругу… и только потом уже поняла, что в этом своем порыве пересекла двор в одной лишь рубашке и сапогах, что волосы у меня насквозь промокли, что Эйнар убьет, если узнает... а он узнает. И все это перестало иметь значение, когда Мишель, разлепив глаза, с визгом бросилась мне на шею. - Эрвин злится на меня, - пожаловалась девушка. Мы смотрели в окно, прижавшись друг к другу, укрытые одним одеялом, и во всем мире не было больше тепла, кроме того, что циркулировало от нее ко мне и наоборот. Солнце преломлялось в стекле, серый полусвет казался ослепительно ярким и больно резал глаза. Я жмурилась, пряча лицо в коленях, лаяла иногда в ладошку и смотрела, как от упавших с волос капель расползаются по пододеяльнику кривоватые мокрые круги. – Он пришел ко мне один раз после операции. Орал прямо… стекла дрожали, - Миша закусила нижнюю губу и обрела вдруг такой беспомощно-удрученный вид, что пришлось бы мне выбирать в споре сторону Эрвина или Кутаски – выбрала бы подругу, не задумываясь. – Сказал, что как только я поправлюсь – отправит меня в гарнизон, чтобы ноги моей не было… ни в разведке, ни за стенами. За что он так со мной, Петра? Я же как лучше хотела, я человека спасала! - Он злится не на тебя, - мне вспомнился наш разговор с командором во время поездки в столицу. Мне-то все было понятно, как дважды два, но сейчас мало было сказать что-то вроде «Все будет хорошо» или «Все наладится». Всегда мало. Тут либо промолчи, либо рассказывай о ситуации со своей точки зрения. Все иное – лицемерие. – Он зол на себя, потому что не уберег и не защитил. Эрвин – командор, которому нужно быть и внимательным, и безжалостным. Он съедал бы себя до конца жизни, но если бы ему пришлось решить, спасать ли тебя или продолжить миссию… - Он довел бы дело до конца, - промолвила Мишель, грустно улыбнувшись. – Даже не знаю, радоваться от этого или грустить. Я ведь за то его и люблю… за то, какой он есть. А с другой стороны – хочется иногда, чтобы его уволили хотя бы на часик, чтобы он был обычным человеком, а не Великим Командором Эрвином Смитом. И я рядом с ним. Не солдат, а простая девушка. Но что мои романтические бредни в сравнении с его ношей… - Скажи ему, - ресницы Миши взвились, как две пчелы, и легкий румянец покрыл ее щечки. Она смотрела наивно, словно не понимая, но я видела, что это решение, которое томилось и булькало глубоко внутри нее все это время, вот-вот готово было прорваться наружу, пусть и втиснутое в какие-то три простых слова. – Это важно… успеть сказать, - я подумала про элитный отряд и про наше *непрощание*. И про Ривая…Как часто я думала о нем с недавних пор, и как вспыхивало сердце каждый раз, когда я вспоминала тот наш поцелуй. Я тоже скажу ему. Обязательно как-нибудь скажу. - Я… подумаю, - Мишель смущенно прикрыла лицо ладонями, пряча растерянную улыбку.       Ей было страшно, но я, пожалуй, не понимала этого. Агата говорила, что любовь – это акт добровольный, чистый и безвозмездный. Но все, отчего-то, очень переживают, что откровение вложит в руку возлюбленного кнут, шрамы от которого будут заживать годами. Да с чего взяли вообще, что ударит? Спроси меня, что есть любовь в моем понимании – плечами лишь пожму да усмешку спрячу, потому что не подберу слов. Но зато точно могу сказать, когда нет любви. Если боишься – значит, не она. - Мишель, как ты оказалась в подземных трущобах? – я словно вспомнила внезапно, что так гнало меня к Кутаски. Отчего-то казалось очень важным узнать правду про детство Миши. Девушка дернулась рядом с моим плечом и впилась в мое лицо каким-то странным изучающим взглядом... острым, препарирующим и… раненным. - Эрвин рассказал? – тихо и напряженно спросила она. Я кивнула, и Миша усмехнулась. Усмешка вышла кривой и веселой не более чем погребальный костер. - Извини, - только и буркнула она, отвернувшись. – Это не то, о чем бы мне хотелось вспоминать. - Все в порядке, - я осторожно высвободилась из одеяла и спустила ноги на пол. Тело взвыло, бесцеремонно выдворенное на холод, и покрылось мурашками. – Я понимаю, - мне ли уговаривать ее, вещая о доверии, в то время как она до сих пор не знала моего настоящего имени. – Если тебе легче молчать об этом, то я не стану настаивать. Придет время, и найдется человек, которому ты сама захочешь обо всем рассказать… - Петра… - А пока – не думай об этом. Вокруг и так слишком много дерьма… некоторые из него полжизни не вылезают, - я направилась к двери, пристыженная и смущенная. Что за пошлость… я только что хотела влезть в прошлое Кутаски просто потому, что мне необходимо что-то понять, а не потому, что мне было интересно, что сделало Мишу Мишей. Так разве друзья поступают? - Петра!       Я обернулась на звонкий окрик. Мишель сидела в той же позе, не поворачивая голову в мою сторону, но маленькая ладошка похлопывала по месту рядом с ней, призывая меня вернуться обратно. Я улеглась, умастив голову на коленях подруги, и закрыла глаза, приготовившись слушать. Кутаски молчала довольно долго, собираясь с мыслями, сидела не шевелясь, будто вырезанная из дерева… и только потом, запустив пальцы в мои еще влажные волосы, заговорила. - Когда мама умерла, я чуть с ума не сошла от горя. Видела бы ты ее… она ссохлась, сжалась, задеревенела. Была здоровая и красивая мама, от которой остался обезображенный скрючившийся труп. Она заболела слишком внезапно. Перед тем, как слегла, частенько ругалась с бабушкой… та все носилась со своими пробирками, исследовала что-то, не берегла себя. Она была повернута на работе. Одно время ходила какая-то счастливая, радостная… мы уже решили, что она достигла успехов и теперь сможет больше времени проводить с нами. А потом мама заболела и умерла. Она сгорела как спичка всего за 2 дня, - у меня в голове судорожно заработал механизм, находя кучу противоречий, но я заставила себя воздержаться от вопросов. У меня еще будет время все обдумать и проанализировать. – Бабушкина реакция просто поразила… перед ней лежал труп ее дочери, а она смотрела на него как на чью-то забитую тушу. И это разочарование в глазах, - Мишель говорила о бабке с нескрываемой ненавистью. Она явно недопонимала что-то, но вот чутье не подводило: госпожа Вэлидар была очень непроста. – Не горе, не боль… а именно разочарование. Я сбежала из дому во время похорон: сил не было на все это смотреть. Думала, пробегусь по лесу, отвлекусь немного. Все равно бы вернулась. Смерть мамы здорово подкосила отца, и нужно было присматривать за Стефаном… хорошо хоть он всего этого не видел. Знаешь, почему маленьким девочкам опасно гулять по лесу в одиночестве? – спросила Мишель. Вопрос риторическим не был, поэтому я, вспомнив отчего-то детскую сказку, предположила: - Потому что за кустом их поджидает серый волк? - Почти, - Миша усмехнулась. – Только не волк. Браконьеры. - Тебя схватили браконьеры. - Да. Ты же наверняка слышала про Тауэдмор, - не слышала, но неопределенно мотнула головой, позволяя Мише выбрать ответ самой. – Если и есть воплощение Ада на земле, то это она – самая огромная тюрьма Застенья. О ней и слушать-то жутко, а увидишь собственными глазами – хоть стой, хоть падай… забыть невозможно. И кто бы мог подумать, что подземные трущобы настолько велики, что помимо людского поселения вмещают в себя еще и эту… - Кутаски замялась, подыскивая слова, - фабрику смерти. Мне рассказывали, что трущобы были созданы специально для знати, чтобы богатые и важные шишки смогли спастись там, если бы титаны прорвались сквозь стену. Поэтому подземелья располагаются прямо под столицей, и входы в них тщательно охраняются. Можешь посмеяться, если хочешь, но Тауэдмор располагается прямо под королевским дворцом. Смеяться не хотелось. Я лишь взяла Мишу за руку и тихонечко сжала ее пальцы, ожидая продолжения. - Я была не одна. Нас набралось целых две брички… даже не так – клетки на колесиках. Не помню, как нас всех впустили в подземелья – думаю, контрабандисты и стража сотрудничают. Взаимная выгода, что б ее… Нас собирались продать в Тауэдмор. Я сидела в бричке с такими же детьми, в другой сидели молоденькие девушки. Кричать и звать на помощь было бесполезно… да никто и не пытался после того, как одной из пленниц на наших глазах отрезали язык и прижгли факелом, чтобы не истекла кровью. Бричка постоянно дергалась, лошади нервничали. Дорога была сложной – узкий проход между скалами, среди камней и сталактитов. Там было такое эхо, что от малейшего шума закладывало уши. И холод… пронизывающий до костей, жуткий холод. Я годами потом не могла согреться. - И что было потом? – отчего-то шепотом спросила я. Воображение живо рисовало мне маленькую Мишу в клетке, дымный чад факелов и огромные кривые тени, мечущиеся под высоченным потолком. И громадную темную тюрьму, мрачным надгробьем поднимающуюся из скал к острым влажным сталактитам. - Я бы сказала, что мне повезло. Пожалуй, иначе это и не назовешь. Случился обвал, и нашу бричку завалило. Клетка лопнула как яичная скорлупа, когда на нее свалилась груда камней. Все кричали, эхо грохотало, кто-то рыдал… Мальчику, что сидел рядом со мной, раздавило череп. Он упал на меня, забрызгав мозгами и кровью. Я испачкала волосы и сымитировала смерть. Не знаю даже, что меня надоумило. Ребенок изобретателен, а испуганный ребенок - и того больше. Ублюдки оставили трупы и погнали остальных пешком. Я даже встать не могла от ужаса – просто ползла прочь оттуда, не оборачиваясь, - Кутаски замолчала, и что-то влажное капнуло мне на лоб.       Я открыла глаза, протягивая ладонь к ее грустному побледневшему лицу. Лучше бы она отревелась как следует, выплеснула бы из себя всю боль, что годами прятала внутри, не позволяя пережитому ужасу мелькать даже и в мыслях. Но Мишель плакала… и улыбалась. И у нее даже губы не дрожали. Ее тихий плач разрывал мне сердце гораздо губительней, чем если бы она кричала и всхлипывала. Тяжело видеть, как плачет человек, у которого в запасе всегда доброе слово и теплая улыбка. В такие моменты мир кажется особенно несправедливым. - Меня нашла Фэлин, - Миша вскоре успокоилась и, взяв себя в руки, продолжила рассказ. – Не знаю, может, это даже не настоящее ее имя… Обычная проститутка, работающая в местном борделе за гроши и еду. Ничего не имеющая, продавшая двух своих дочерей, изувеченная, нервная… она мне тогда показалась самым прекрасным и добрым человеком в мире. Почти полгода я жила у нее, пока не встретила Эрвина. А потом командор вернул меня домой, наверх. И я пошла за ним в армию. До сих пор иду за ним. Не помню, что именно я ощутила тогда, встретив его впервые. Но это было так сильно, так по-настоящему, что я до сих пор не представляю иного исхода. Я умерла бы за него, не задумываясь. - Лучше живи, - прошептала я, обвиваясь вокруг ее талии. Такая теплая и хрупкая, такая мужественная и отважная Мишель. – Живи… и ради него тоже. Ты сильная, ты справишься с этой жизнью. - Мы справимся, - тихонько поправила меня девушка и, обняв, пробормотала куда-то в макушку: - Ты… Никогда у меня еще такой подруги не было.       В нас слишком много путей, пролегающих от разума к сердцу с обрывами и канатными дорогами, выжженными деревнями и сломанными жизнями. Мы каждый раз оступаемся, норовя упасть… и велико счастье того, у кого есть человек, готовый подхватить перед самим падением. Человек, который толкнет в яму каждого… лишь бы ты не упал. Теперь я точно знала, что у меня были такие люди. И я… такой человек.

***

- Ты все портишь.       Я даже замираю с гребнем в руках, пригвожденная таким внезапным и незаслуженным обвинением.       Зашел, как обычно, не постучавшись, встал у дверей, подпирая косяк плечом, и я в очередной раз отметила, что у не слишком высокого капрала всегда каким-то образом выходит смотреть сверху вниз. И никаких тебе предисловий, никаких излишеств, ничего постороннего, способного хоть как-то отсрочить серьезный разговор. Неискоренима внутри меня уверенность в том, что разговор будет серьезным. Каждая наша встреча – маленькое состязание: он говорит – и его слова всегда в цель бьют, наотмашь и по больному. Я молчу, принимаю и пропускаю сквозь себя, и по венам, завариваясь, течет горячий чай… ароматный, но горький и терпкий, как многие из его слов.       Я боюсь, что захлебнусь однажды, но продолжаю слушать и принимать, потому что лишь раз попробовав – безнадежно пристрастилась. - Что? – мой вопрос буквально падает в напряженную тишину, образовавшуюся после такого неожиданного заявления.       Он, наконец, решает войти по-людски. Переступает порог, поморщившись, будто ступая по битому стеклу, и обычно противно скрипящая дверь захлопывается за ним беззвучно и мягко. Духота удавкой захлестывает мое забитое гвоздями горло, и я ощущаю на языке ее горьковато-терпкий привкус. Теперь Ривай - добровольный пленник этого тесного мира, ставшего на время моим. Уютно ворчит камин и дышит мне в лицо ароматным теплом зардевшихся тлеющих поленьев, щедро сдобренных пучком высушенной полыни. Я промерзла до самой души, и вот уже который час пытаюсь заполнить себя этим густым спертым воздухом. От одного его голоса в кончиках моих пальцев вспыхивает пламя и по голубоватому извилистому пути поднимается к самому сердцу. - Ты все портишь, - повторяет капрал, подходя к окну. Я прикрываю глаза, чувствуя, как тяжелеют веки. Так, словно на каждом лежит монета. Легонько звякает стекло, и прохлада сумерек нерешительно крадется внутрь, легкими руками гладя мои пылающие щеки. Хорошо… - Любой другой, будучи на твоем месте, послал бы все к чертям собачьим и свалил бы куда подальше. У тебя было достаточно возможностей сделать ноги. Мы не взяли тебя в экспедицию, отправили тебя подальше от разведкорпуса, поверили в байку про Медицинскую Академию. Просто чтобы ты осталась без наблюдения и смогла уйти… - И променяла шанс умереть быстро и героически на беспрерывное бесполезное самоистязание? - отвечаю, и уголки губ аж сводит от изломанной ухмылки. Вот, значит, как. - Хидэр.       Я жмурюсь еще сильнее, до гула в ушах и боли в висках, еще сильнее, чтобы не видеть это его выражение лица. Каждый раз такое непроницаемое, уставшее, лицо-маска… каждый раз, когда он собирается вынести приговор, который обжалованию не подлежит. - Нет. Больно. И это какая-то странная, непривычная боль. Ее и объяснить-то толком невозможно. Тоньше, чем от пореза о перышко лука, но больнее, чем от самой щедрой пощечины. Затяжной болевой шок, снятая кольчуга, эмоциональная заторможенность – и апатия как результат. Взращенная с заботой к собственному внутреннему миру, она, как защитная пленка, не дает сделать вдох, залепив рот, чтобы набрать воздуха в легкие и ответить. Громко ответить чем-нибудь честным, искренним, больным и обиженным. - Хидэр.       Я открываю глаза и поворачиваюсь на спокойный прохладный голос. Даже при свете камина чистые листы бумаги были бы грязно-серыми в сравнении с его кожей. Ривай смотрит задумчиво, изучающе. Пляшут тени, и внимательные серо-серебристые глаза больше не утренний туман, но вечернее предгрозовое небо. - Почему Вы никогда не зовете меня по имени? – я хватаюсь за воротник рубашки, чувствуя приближение удушающего кашля, но подавляю его, не отводя глаз от командира. Мой голос звучит как бы между прочим, словно мне скучно… Но мне больно, и все внутри просто разрывает от этого когнитивного диссонанса. – Вы зовете по имени всех… командора, рядовых, врачей, конюхов! Я до такой степени не вписываюсь в Ваш привычный расклад жизни? Вопрос доверия встал настолько остро? Что происходит, капрал? - Они целый день ездили туда-сюда, перевозя твои вещи из старого корпуса. - Что? – я растерялась. - Эрд, Оруо и Элиас хотели устроить сюрприз к твоему возвращению. Они перетащили сюда все: все твои склянки, перья, черепа, веники, пледы и другую хрень, которую ты так любишь складировать у себя в комнате, - Ривай приподнял бровь, многозначительно глядя на бусины и веревочки, лежавшие на столике возле меня. - Разложили и развесили все точно так же, как оно было у тебя. Нашли комнату с камином и окнами на север… Эрд даже съездил в Хлорбу и поговорил с твоей матерью, чтобы родители не прекращали писать тебе писем: это выглядело бы слишком подозрительно. Ключ, - капрал извлек из кармана небольшой медный ключик на веревочке и опустил мне на колени бережно и благопристойно… а, точнее, холодно и отстраненно. – Посмотришь, когда будешь готова, - его голос не дрогнул ни на тон. Ровный, невозмутимый, прохладный… меня словно упрекали в собственной недогадливости. Каждый раз упрекали. – Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы даже примерно сопоставить факты и понять, кому мы обязаны спонсированием. Но надо быть просто идиоткой, чтобы продаться и делать вид, что так оно и должно было быть, - я вздрогнула от слов Аккермана как от удара, хоть, по сути, он просто озвучил мои мысли. Ребята все знали… и все это время ждали меня обратно; знали, что я вернусь, хотя я сама об этом не знала. - Я не жалею о том, что сделала, - я сжала ключ в ладони и твердо посмотрела на Ривая. - И даже не допускала мысль о бегстве. Это оскорбительно. Я лучше сгорю, пытаясь что-то делать, чем буду прятаться и гнить до тех пор, пока смирение не станет моим главным достоянием. Это моя жизнь… - Да, это давно твоя жизнь, - кивнул мужчина, глядя на меня с какой-то странной задумчивостью, - и ты вольна распоряжаться ею как тебе угодно. Но твои товарищи хотели бы знать, что ты жива, ты в порядке и свободна. Я не могу уже помочь им, - Ривай отвел глаза, сложив руки на груди, закрываясь, - а тебе еще могу. - И что мне сделать? - Умереть, - спокойно ответил командир. - Умереть, -тупо повторила я, все еще не отойдя от услышанного. В голове не укладывалось… - У Эйнара есть тело девушки, что похожа на тебя. Даже не спрашивай, - поморщился Ривай в ответ на мой полный недоумения взгляд. – Сымитируем твою смерть… Недалеко от Гермины есть маленькая деревушка. Поедешь туда, там у тебя будет небольшой домик и участок земли. Будешь выращивать свою траву, врачевать. В случае чего – сумеешь себя защитить. Ни политики, ни титанов, ни погребальных костров… «Ни тебя». - Иди, куда хочешь. - Вот так вот просто? - Мы с Эрвином едем в столицу по делам. Недели на две, не больше. К нашему возвращению постарайся выздороветь: до Гермины довольно долго добираться, сутками на лошадях трястись. А в твоем состоянии ты даже в столовую дойти не можешь, не задыхаясь, - буркнул Ривай, хватаясь за дверную ручку. – И… да. Спасибо за конверты. - Пожалуйста, - видимо, когда последний доспех пробит и в бреши светит голое сердце, только и можно закрыться что наглой ухмылкой. «Иди, куда хочешь». Капрал беззвучно закрыл за собой дверь, и я согнулась пополам, захлебываясь кашлем и украдкой вытирая слезящиеся глаза.       Медный ключ прожигал ладонь, оставляя на сердце очередной шрам...