Окажи мне услугу

Иду по небу, но только взглядом. Фонарь погас - набросил мне на плечи свет, которого только что не стало.       …он пришел из ниоткуда. Так приходят плохие вести… с резким солоноватым порывом ветра, впитавшего в себя все негодование северного моря и влажную тяжесть мрачных закатных туч. Поступь его, однако, была легка и стремительна, светлые одежды развивались подобно тому, как разрезают воздух крылья неведомых птиц. Глаза редкого малахитового оттенка мягко переливались в свете уходящего солнца, и мир оцепенел в недоверии, когда Р. с севера впервые обратил свой белый лик к людям, протянул к ним ладони, предлагая свои дары: долгую жизнь, молодость, силу и исцеление от многих болезней. Взамен просил лишь деву прекрасную, волоокую и луноликую Синакирэ, любимую внучку Его Величества Закирея I Великодушного.       И сказал Р. Слово, но возроптал народ, отверг и странника, и дары его, и воспротивился чувству, что возникло между княжной и чужаком. И обагрил Р. первой кровью свои одежды, защищаясь, и взбунтовалось небо, обрушилось на Р. всей своей мощью и обратило его чудовищем. И шерстью стали длинные светлые локоны его, и в пасть превратились уста, кровью алой налились спокойные мудрые глаза. И возвысилось чудовище над людьми, и было оно выше домов и выше деревьев, и каждый выдох его нес за собой смерть. И вставали умершие, обернувшись такими же монстрами, и забывали они всех и все. И оставалось в них лишь одно желание – пожрать все живое. И рухнул мир… - Доктор Рал, - настойчивый стук в дверь, и я, с сожалением оторвавшись от очередного шедевра литературы, столь дефицитного и оттого высоко ценящегося, устало взглянула на источник шума. – Уже время, - оповестил меня громкий с хрипотцой голос. Я отложила книгу былин и преданий Столетнего Застенья и, наскоро собрав волосы, потянулась к висящему на спинке стула халату. - Иду, пусть подождут. Без меня не начинайте, - словно отчеканила. Наличие работы немного спасало.

***

      Это только в сказках такое: нанесли обиду горькую, невыносимую, и поникла буйная головушка, и душа птицей-лебедушкой на изломанных крыльях рухнула в заросли шиповника и окоченела там, израненная и почерневшая. И лежала красна девица, бледна да безмолвна, и давила ей обида на грудь, и не могла она ни вдохнуть, ни шевельнуться. Я же решение капрала пережила практически безболезненно. Прошло потрясение, и мне не оставалось ничего другого, кроме как брать себя в лапы и делать свое дело. В конце концов, я понимала Ривая: в военное время доверие очень легко потерять... хотя в такие моменты мне казалось, что не было его у меня вовсе... этого риваевского доверия. А если и было, то лишь призрачная иллюзия, скормленная мне для того, чтобы мне было чуточку уютнее.       Так уж вышло, что в связи с расширением нашего корпуса, месторасположение базы легионеров пришлось менять. Несмотря на высокопарную и при этом чрезмерно жестокую речь, которую толкнул перед новобранцами Эрвин, пообещав им и кровь, и боль, и смерть, часть 104 кадетского корпуса осмелилась пополнить ряды бесстрашных (или сумасшедших) разведчиков, практически не усомнившись в правильности своего решения. Каждый потерял товарищей при битве в Тросте, и ярость подталкивала юных еще недавно кадетов грызть глотки, обливаться горячей кровью и раз за разом покидать свою зону комфорта, лишь бы отомстить, докопаться до истины... и на собственной коже хотя бы на пару часов ощутить то, чего уже никогда не смогут испытать вживую их погибшие товарищи. Свободу.       В наше распоряжение попал старинный замок в глухой лесной чаще. Увидев его, любая личность, испытывающая маниакальную страсть к потустороннему и необъяснимому, хлопнулась бы в обморок от переизбытка чувств. Целованная временем, слегка поблекшая, но все еще каменная кожа толстых стен, заросших ядовито-зеленым плющом и мягким влажным мхом, все еще хранила тепло прошедшей осени. Терпкие листья, пахнущие холодом, гнилью и сырой землей, с шелестом рассыпались под сапогами и, обратившись в грязную липкую пыль, уносились вверх резким и немилосердным порывом ветра. Время здесь словно застыло: ничто не озаботилось тем, что там, за лесом, уже начинается зима и впору бы выпадать снегу, и чтобы иней разрисовывал окна, оставляя на них замысловатые напоминания своих прикосновений. Тут было холодно и мрачно, но это была та самая сказочная заброшенность, и невольно хотелось бродить, трогать, разглядывать... и не думать о предстоящем фронте работ.       Туман чеширским котом путался в ветвях и стелился под ноги: густой и плотный, хоть ватрушки из него пеки… идешь словно по воде, коленей не видать. Дивно откликается эхо из старого, полуразрушенного колодца, и, шурша, осыпаются в непроглядную его тьму мелкие камушки, выскользнувшие из-под ладони. Не тянет затхлостью и тухлятиной: вода мерцает на свету зыбким звездным небом, мягко плескаясь и лаская изнутри холодные отполированные стены своей темницы. Из колодца пахнет свежестью и дождем, и тишина вокруг такая, что ты, наклоняясь, слышишь размеренное и спокойное биение своего сердца.       Высокие башни с выцветшей темно-синей черепицей тянулись к небу, заслоняя серое уставшее солнце. Четырехугольный донжон развалился вокруг, сжимая в плотном кольце стен продовольственные склады, конюшни и оружейные. Здесь не было ни крепостных стен, ни рва, и замок едва ли сошел бы за здание оборонительного типа: он находился слишком далеко от городских стен, слишком далеко от реки... лишь в лесу, неподалеку от тропинки, по которой мы приехали, бил из-под земли кристально-чистый родник. Я стояла, задрав голову, задумчиво разглядывая блеклые, подмытые холодными дождями витражи и незамысловатые фрески, частично осыпавшиеся, но, все же, сохранившие изначально вложенный в них смысл. Фигуры в крылатых плащах с них не смыло даже время.       Замок был стар... толстые и надежные, когда-то цвета морской пены ступени, деформировались и осели. Даже они, казалось бы, долговечные, потускнели и состарились, истосковавшись по жильцам, по заботе. Все вокруг нуждается в заботе. Гигантский исполин, которому выпала судьба стать нашим пристанищем, какое-то время молчал, словно присматриваясь и принюхиваясь недоверчиво. Молчал, с укором демонстрируя свои раны и шрамы, и мы, час назад прибывшие и теперь осматривающие территорию, видели каждую трещину, каждый выпавший камень, каждое выбитое окно и каждую дыру в крыше. И ощущали такую же легкую причастную грусть, словно каждый из нас – такой же замок... побитый временем и лишенный заботы.

«Где... Где?»

      Вакуум, на несколько десятков минут образовавшийся вокруг нас, взрывается от трепетного шороха крыльев диких голубей, поселившихся где-то высоко на чердаке. Замок на секунду застывает, словно наблюдая за нашей реакцией, и затем ластится, как гигантский зверь, наполняя все пространство уютными шорохами, шелестами и скрипами. Я слышу, как хрустят гравий и каменная крошка под ногами легионеров... как поют проржавевшие, но все еще крепкие витые ворота... как звенят, открываясь, уцелевшие окна, выпуская наружу затхлый тлен пыльного дыхания. Мне странно и неловко от той внезапной нежности и несвойственной мне растроганности, которую я ощущаю, глядя на это здание. И я с трудом подавляю в себе желание подойти и уткнуться лбом в твердую холодную стену, и сказать... - Ну и что мы стоим с такой каменной мордой? – Оруо смешливо фыркает рядом, прослеживая мой взгляд. – Дааа... работы предстоит немерено, - вздыхает он, глядя на провалившуюся крышу и треснувшее стекло. – Какого хрена мы должны жить в этой развалюхе? - Бозард бухтит, закатывая глаза, а потом косится на меня, ожидая поддержки. Я усмехаюсь снисходительно, постепенно просыпаясь от чудесного оцепенения. Оруо хороший. Но с чувственным восприятием у него беда… и поэтому он не видит здесь ничего, кроме проблем и пахоты. - Тебе здесь понравится, - говорю я и, хлопнув озадаченного легионера по плечу, удаляюсь в сторону конюшен, чтобы напоить заждавшуюся меня Ведику. Мне бы точно понравилось.

***

      Мы тогда трудились без устали. Капрал и Эрен, вооружившись швабрами и тряпками, от рассвета до заката гоняли пауков, боролись с многолетней пылью, пышным слоем осевшей на грубой деревянной мебели, натирали полы и мыли окна. Йегер был ошеломлен и рад одновременно, увидев меня среди легионеров. Я вела себя с ним дружелюбно, не глядела с подозрением, страхом или неприязнью. И для Эрена это было бальзамом на душу: в последнее время ему приходилось нелегко, клеймо титана жгло беспощадно и действовало на окружающих как красная тряпка на быка. Ривай был не в настроении, отпускал в сторону новобранца язвительные колкости и то и дело заставлял нашего чудо-мальчика перемывать все по несколько раз: видимо, у Аккермана были свои понятия чистоты. Вылизанные до тошнотворного блеска, почти что стерильные, полупустые комнаты не вызывали во мне ничего, кроме тоскливого отвращения и ощущения незаполненности. Чем тщательнее замок отдраивали изнутри, тем сильнее я ощущала отсутствие уюта, который так пленил меня по прибытии.       Я любила старину, всяких хлам, необычные вещи. Моя комната, наверное, показалась бы командиру просто адской помойкой, но все, что было в ней, значило для меня. И я всецело властвовала над этим свои маленьким личным хаосом. И любая необходимая вещь находилась в мгновение ока. Душистые венички пахучих засушенных растений и кривоватые ловцы, сплетенные из перьев диких голубей и неясытей; треснувшие глиняные чашечки, подсвечники, кипы бумаг, череп лисицы, который я притащила как-то из лесу... банка со светлячками, красные бархатные шторы с тяжелыми кистями (держу пари: увидь их капрал – назвал бы пылесборником), огромный белый плед крупной вязки, великодушно подаренный мне госпожой Рал. Я возвращалась в свою комнату после тяжелого рабочего дня и отдыхала душой. При переезде же взяла лишь самое необходимое... мне не суждено было остаться в замке, поэтому я здесь даже комнату себе не выбирала. Ни к чему вкладывать душу во что-то временное, чтобы потом в очередной раз отрывать от сердца.       Эрд и Оруо чинили крышу, ловко карабкаясь на нее при помощи маневров. Мы с Элиасом приводили в порядок колодец и место для отдыха: обустраивали что-то вроде небольшой крытой веранды, на которой можно было посидеть и поговорить за чашечкой чая. Хиберику, как самую бесполезную, вытолкали в лес собирать растопку для каминов. Атмэ слонялась туда-сюда, негодуя, но не смея пожаловаться и не решаясь ослушаться: раздраженный капрал внушал опасения даже ей. Зоэ присвоила себе подвальные помещения под лаборатории и умчалась вместе со своей командой сооружать некое подобие загона для двух титанов, не так давно пойманных для экспериментов. Все активно готовились к прибытию новеньких. Я же ожидала обещанную делегацию из Эйнара и столичных докторов, чтобы подготовить и оборудовать полноценный медицинский корпус, что позволило бы мне не волноваться о том, что какой-нибудь сельский доктор вроде Саммерса угробит все, что я так нежно и трепетно создавала последние пару месяцев. То, что легионеры с осторожностью все же начали менять отношение к докторам и теперь при необходимости появлялись в лазарете, стало моим маленьким, но очень важным достижением.       Все прошло на удивление быстро и гладко. Оле вместе со своей командой прибыли через 2 дня после заселения новичков. Я вовсе не удивилась, увидев среди них Микасу. С ее потенциалом, пожалуй, только в разведку и идти. Она молча кивнула мне, привычным жестом пряча лицо в выцветший и потертый красный шарф, и бросилась к Эрену, который только закончил вычищать конюшни. Немного вдалеке маячил светловолосый Арлерт, заметно волновавшийся и нервно озирающийся вокруг. Верный друг, искренний и надежный, но такой слабый... все еще слабый. - Ох, Армин... тебе бы в созидание, - пробормотала я под нос, глядя на негромко переговаривающуюся группу еще недавних кадетов 104 корпуса. По нутру растекалась черная и вязкая пустота, просачивалась в воздух, рисуя на их теплых и свежих лицах черные провалы глаз и легкую вуаль траурной тени. И против воли думалось о том, сколькие из них не вернутся из первой вылазки. Из-за угла, держа под узду своего коня, вышел Ривай. Ребята замолчали, с немым восхищением глядя на сильнейшего воина человечества, но тот прошел мимо них молча, наградив тяжелым, ничего не выражающим взглядом. «Капрал Леви, это же он... собственной персоной» - шептались новобранцы. А я смотрела на высокоподнятую гордую голову, на идеальную осанку и сильные плечи... и думалось с тоской, как выдерживают они, не опускаясь, весь груз свалившихся потерь и ответственности.             В последнее время я слишком часто думала о командире. После того нашего разговора я все еще оставалась в его подчинении, но он перестал давать мне указания, лишь изредка обращаясь с просьбами, высказанными с своей типично риваевской манере. И я «соизволяла», в глубине души тщательно пряча обиду на него за сказанное мне в кабинете. Капралу, как и Эрвину, сейчас было гораздо тяжелее, чем мне. В конце концов, мне приходилось отвечать только за себя.       Ривай убирался, выгуливал коня, литрами пил крепкий терпкий чай без сахара и засыпал себя со всех сторон бумажной работой, практически не показываясь из своего кабинета. Темные круги под его глазами становились все больше, кожа побелела и жутко просвечивала на свету. Аккерман выглядел паршиво и, в зависимости от расположения духа, был похож либо на вурдалака, либо на ледяную глыбу. Иногда мне хотелось просто подойти и коснуться его... поделиться теплом, подобрать нужные слова, чтобы в сером облачном небе возникло хоть подобие просвета... хоть на мгновение. Но слов не было... лишь несколько незамеченных им взглядов, вовремя зажженная свеча, свежий чай... и стена, имя которой Недоверие.

***

- Ты не примерзла еще к этому бревну?       Я, уже около часа сидевшая у входа в конюшню, рассеянно повела глазами в поисках говорившего. Лицо и руки закоченели от кусачего порывистого ветра, но по спине и затылку бегали теплые мурашки от густого, пахнущего мускусом и сеном воздуха, нагретого большими горячими лошадьми. Тихо скрипнула дверь одного из загонов, и из тени, щуря на холодный дневной свет заспанные янтарные глаза, шагнул Элиас и, с хрустом потянувшись, довольно крякнул и поежился. - Выспался? – полюбопытствовала я, слегка завидуя. Я только недавно закончила обустройство медицинского корпуса, окончательно и бесповоротно затюкав своими придирками и критикой Эйнара и тех, кто прибыл вместе с ним, но результатом в итоге была довольна. От перетаскивания ящиков с медицинскими препаратами, оборудованием и документацией ломило все тело, гудело в голове и периодически двоилось в глазах. Поэтому через 5 часов беспрерывной беготни и планирования, едва присев на покосившуюся промерзшую колоду, я не заметила, как постепенно начинало темнеть: вымоталась настолько, что было лень дышать. - Ни разу, - Майер покачал головой, и его восхитительно растрепавшийся рыжий хвост покачнулся из стороны в сторону. Я уставилась на это богатство, мысленно отстегав себя по рукам, которые прямо зудели: настолько хотелось запустить их в его волосы и поиграться. Легионер смотрел на меня несколько секунд, потом обреченно вздохнул и притащил еще одну колоду, поставив ее передо мной. Усмехнулся, усаживаясь ко мне спиной, и стянул резинку, позволяя дикому пламени растечься по плечам и спине. – Не стесняйся.       Он был абсолютно расслаблен и совсем не боялся сидеть вот так вот, спиной ко мне. Меня доверчиво впускали в личное пространство, позволяя касаться волос, и я с глубоким упоением пускала между пальцев густые мягкие пряди, и темная медь полыхала яростным лесным пожаром, а через минуту угасала, обвиваясь вокруг запястий горячим июльским солнцем. Я плела и распускала Элиасу косы, гладила его дивную теплую шевелюру и успокаивалась. - Как ты догадался? Неужели у меня все на лице написано? – спросила я. - Если ты о волосах, то я очень часто видел это выражение лица. Атмэ тоже очень любила раньше играть с моими волосами, - негромко ответил Майер, подумав. – Это делало ее счастливой...       Ответ, пожалуй, меня озадачил. Да, Атмэ и Элиас пришли в наш отряд вместе, покинув восточный гарнизон, но я точно знала, что они были из разных корпусов. Да и разница в возрасте у них была... почти 10 лет. Элиас заметно заботился о Хиберике, защищал ее и часто брал на себя вину за ее провинности. Но я никогда не видела даже и толики благодарности с ее стороны... более того, чем чаще Элиас заступался за девушку, тем больше она уходила в разнос. И чудом было уже то, что они как-то сосуществовали друг с другом все это время - И что произошло потом? - А потом умерла ее старшая сестра... Этна, - Майер буквально выдохнул это имя, и я увидела, как вздрогнули и поникли на миг его плечи. - Ты ее знал, - негромко сказала я, снова заплетая Элиасу уже привычный хвост.       Я еще не видела картины целиком, но постепенно в голове складывался пазл, и все становилось на свои места. Сейчас мне не хватало такта и человеческой чуткости, которые могли бы заставить меня промолчать или перевести разговор в другое русло. Мне на секунду приоткрыли двери души, и все мое естество собиралось нахально вклиниться, разворошить, понять и увидеть. Просто потому, что я умела и любила это... видеть. - Этна была моей невестой, - Элиас повернулся ко мне лицом и, слабо улыбнувшись, посмотрел на небо. – Я был счастлив тогда... непозволительно счастлив. Человек не имеет право быть настолько счастливым, потому что мир сразу сбивает его с ног. Лицом в грязь и без предупреждения. Счастье делает тебя уязвимым, потому что пока ты счастлив, тебе кажется, что ты способен на все. Но отбери у тебя причину радости – что от тебя останется? Ничего, - прошептал Майер. – НИ-ЧЕ-ГО. И у тебя... ничего, кроме боли и сожалений. - Память. - Что? – легионер вздрогнул и нахмурился. - Память... единственный рай, из которого нас не могут изгнать, - пробормотала я. – Что с ней случилось? - Она умерла при родах 3 года назад... и ребенок. Задохнулся. - Мне очень жаль, - я посмотрела на Майера, и тот прикрыл глаза, слегка приподнимая уголки рта. - Я пообещал ей заботиться об Атмэ и изо всех сил пытаюсь сдержать обещание. Хотя, кажется, она не сильно этому рада. Она меня ненавидит. «Да, ненавидит» - я смотрела на рыжего задумчивого мужчину, сидевшего напротив, и ощущала беспричинный жгучий холод, промораживающий меня изнутри до самых корней. «Да, ненавидит, потому что, возможно, любила жениха своей сестры. Потому что не смогла простить, что выбрали не ее, а смерть Этны добила ее окончательно… и к разбитому сердцу прибавилась еще боль от потери родного человека». Как много боли в каждом из нас. И как по-разному мы ее трансформируем. Кто-то переступает через нее, используя в качестве катализатора, становясь сильнее. Кто-то подстегивает ее чувством вины и забывает себя, едва оставаясь на плаву где-то там, глубоко в памяти, цепляясь за тени прошлого и живя этими призраками, лишь изредка открывая глаза и протягивая руку тем, кто, все же, осмелился жить дальше. - Мудрый учится у Жизни умирать, а у Смерти – жить. Не превращай свою жизнь в бесконечный ритуал оплакивания мертвых, Элиас. Им в любом случае сейчас гораздо лучше, чем нам. А Атмэ... она уже взрослая и самостоятельная. Дай ей право отвечать самой за свои поступки и решения. Это будет лучшей заботой о ней.       Элиас несколько минут молчал, задумчиво глядя на меня. Два бездонных оникса с насыщенно-медовыми радужками и вкраплениями чистейшего янтаря медленно и изучающе скользили по моему лицу, разглядывая. - Так ты уезжаешь? – внезапно тихо спросил мужчина. Я застыла, примороженная к колоде таким внезапным вопросом. Вдохнула сырого влажного воздуха и поджала губы, не позволяя мгновенно нашедшемуся ответу вырваться на волю. Я уезжаю, потому что нужно отвечать за свои Слова. И не сказала, потому что не хочу ни проводов, ни осуждения в ваших глазах, когда вы услышите капральскую версию моего отбытия из легиона разведчиков. Я не сказала, потому что говорить об этом – значит всеми правдами и неправдами приближать момент нашего расставания... а мне так не хочется... так отчаянно не хочется от вас уезжать. - Тебе сказал кто-то? – только и выдавила. Элиас грустно усмехнулся, закатив глаза. - Я понимаю, что для тебя большинство людей – открытые книги. Но иногда даже в тебе попадается несколько понятных строчек. После возвращения из столицы ты только и делаешь, что печешься о других. Внимательно выслушиваешь и советуешь, наблюдаешь, выпытываешь... вкладываешь частичку себя во всех, до кого можешь дотянуться. Выглядит как прощание. Я, мол ухожу, но вы же меня помните, да? - Мне жаль, что я не еду с вами, - пробухтела я, отворачиваясь. Не то чтобы я считала себя нечитаемой и неприступной... но то, что мое несчастье было написано у меня на лице, меня не сильно радовало. - Не считай это наказанием, - Майер встал, собираясь уходить, и, на секунду задержавшись, одарил меня такой открытой и потрясающей улыбкой, что у меня зашкалило чувство прекрасного. – Воспринимай это как один из способов уберечь незаменимого человека, - махнул на прощанье и удалился в сторону замка, негромко и фальшиво напевая что-то под нос. «Обломись, моль, – пробурчала мой доктор, рассеянно терзая в руках очки и подслеповато щурясь Элиасу вслед. – Незаменимыми бывают только аминокислоты» И, тем не менее, я чувствовала себя... польщенной, что ли. И, пожалуй, ощущалась энная толика сожаления о том, что мы очень редко разговаривали с Элиасом вот так вот… по душам.

***

      Это был мой последний вечер перед отбытием. Я собиралась уехать на рассвете: выскользнуть незаметно, избавив себя и других от необходимости прощаться. Эйнар передал мне небольшой конверт от герцога и заверил, что позаботится о том, чтобы никто из разведкорпуса не откинулся раньше положенного. Его заверения вызывали у меня смутное сомнение, но выбора не было, пришлось положиться. Не зря, все же, Оле был личным помощником придворного врача. Наверняка голова варит и руки из нужного места растут. В конверте я обнаружила письмо, карту с проложенным маршрутом и деньги на дорожные расходы. С неописуемой радостью выяснила из письма, что работать я буду не в самой столице, а в небольшом городке, который находился всего в нескольких часах езды от Троста. В общем и целом, дорога отсюда до пункта назначения занимала около 4х часов. Я так и не знала пока, в чем будут заключаться мои обязанности, и это меня основательно напрягало. Оставалось уповать на то, что меня не будут пытаться заставлять делать что-то, что расходится с моими моральными принципами. - Петра, - Миша робко потянула меня за рукав, заставляя оторваться от дела, и весело скосилась в сторону веранды, где постепенно собирались после долгого рабочего дня легионеры. Кадеты гуляли по территории, освободившись, наконец после нудной уборки и долгих занятий. Ханджи восторженно втолковывала что-то уставшему Эрену; Оруо с Эрдом разжигали костерок, и даже Ривай, в последнее время практически забросивший традицию вечерних посиделок со своим отрядом, выполз на улицу и стоял, запрокинув голову, с отсутствующим видом наблюдая за наступлением заката. – Сейчас вода закипит. Организуешь чай? – Кутаски смотрела на меня так, словно мой ответ решал судьбу всего человечества. – Пожалуйста... у меня не выходит так вкусно, как у тебя. - Сделаю, - пообещала я, слегка улыбнувшись, и вбила последний камень в твердую упрямую землю. Серые и холодные булыжнички ровным строем окружали высокую мощную вишню – единственное дерево, находившееся в пределах нашей веранды. Я погладила жесткую шершавую кору, представляя, как распускаются на ветках тяжелые кремовые и нежно-розовые бутоны, и как медленно осыпаются, укрывая землю вместе с первым снегом. Холодная древесная кожа ласкалась под пальцами нежнейшей замшей и пахла... так пряно и пьяняще. – Защитой будь... оберегай, - загадала, и вишня, слегка скрипнув, покачнулась, роняя мне на голову несколько пожухлых листочков. Ihana. Славная душа, беззлобная. Слепы и наивны те, кто не видит живого в том, что создала природа. Старое дерево порой душевнее и мудрее самого живого человека. Иной раз придешь, опустошенная и забитая, обнимешь могучий ствол и постепенно срастаешься с ним в одно тело. И вот уже нет у тебя рук – гибкие тонкие ветви тянутся в небо. И ног у тебя никогда не было – держат тебя крепкие глубокие корни, с благодарностью вытягивая жизнь из недр земли. И так спокойно и хорошо сразу становится, словно весь мир обретается в тебе.       Через несколько минут разведчики расслабленно расползались кто куда, стискивая в холодных пальцах чашки с травяными чаями. Это была моя привилегия... баловать чаем. Я приносила ящички с бережно сохраненными с лета травками и цветами, ломала и толкла тонкие хрустящие стебли, обрывала душистые листья и терпкие корни. И каким-то образом точно знала, кому подать чай с облепихой и медом, а кого порадовать напитком с мятой или чабрецом. Себя не забывала, с чувством выполненного долга до краев наполняя глубокую глиняную чашку черным крепким чаем с бергамотом. Лежала на жесткой деревянной скамье, болтая ногой, и, с наслаждением обжигая губы, прихлебывала кипяток, позволяя чаю растекаться по венам. Небо, обычно глядящее сверху равнодушно или снисходительно, в такие моменты становилось ближе, и я могла рассмотреть редкие маленькие звезды, мерцавшие в серой туманной дымке... и тонкий молочно-серебристый млечный путь, и резкий росчерк падающей кометы, и угольно-черные перья, выпавшие из крыльев старых мудрых воронов. Небо вздохнуло и недовольно скривилось. Я моргнула, крепче сжимая в руках чашку уже практически допитого и остывшего чая, и сфокусировала взгляд. Небо, зависшее надо мной, медленно и неотвратимо собиралось в лицо капрала Аккермана. - Я в курсе, что ты не выбирала себе комнату, но это не повод ночевать на улице, - ехидно выдал капрал, отбирая у меня чашку. – В конце концов, у тебя есть целый лазарет под боком. Я вздохнула, напрягая в коем-то веке расслабившееся тело, и заставила себя сесть. Не знаю, как мне удалось вырубиться, лежа в таком положении, но спина и поясница затекли, а шея занемела: тело мстило за неуважение крайне изощренно и жестоко. - Вам что, даже уличной скамеечки для меня жалко? – хмыкнула я, растирая лицо и разминая запястья. Вокруг было тихо и темно, лишь дотлевали угли недавнего костра: все ушли спать, оставив разомлевшего доктора на произвол судьбы. Мои ноги были заботливо укрыты чьей-то курткой. – Простите, командир, - сказала я, окончательно просыпаясь. – Просто я под чаем... Давно Вы тут? - Я принес твои рекомендации, - Ривай уселся на спинку скамьи и, бросив на стоящий рядом стол увесистую папку с документами, замер и замолчал. Я практически не видела его лица, лишь угадывались смазанные очертания, и было мне как-то одновременно и мучительно, и радостно от его присутствия. Тихо пел полусонный ветер, ночным котом вырываясь из леса и шлепаясь призрачным пузом на матовую поверхности плюща, ползущего по стене. Плевались, обижаясь, подсыревшие затухающие угли, и где-то за спиной скреблись, перемещались под крышей на кривых когтистых лапках пухнатые ушастые совы. - Как Вы оцениваете шансы предстоящей экспедиции? – я спросила, особо не рассчитывая на ответ. И не сильно удивилась бы, если бы Ривай, буркнув что-нибудь невразумительное, слинял куда подальше.       Аккерман шевельнулся, поворачивая голову в мою сторону. Он заговорил, и все вокруг поутихло; лишь только негромкий голос командира накатывал мягкими волнами в моей голове, непривычно спокойный, лишенный каверзных оттенков вроде сарказма и ядовитой издевки. Слышать его таким... было просто невероятной удачей: сам того не подозревая, Ривай щедро одарил меня. И я замерла, впитывая в себя каждое слово, даже не пытаясь думать, почему и когда все это стало иметь значение для меня. - Очень важно, будучи легионером, уметь выполнять приказы, Хидэр. Те, кто по какой-то причине не способен на это, рано или поздно становятся черными конвертами на моем столе. В этой миссии делается упор на пузатую мелочь, еще недавно протирающую штаны в кадетском корпусе. Некоторые из них хотели свалить в столицу: выдающиеся войны, все эти несколько лет лелеявшие надежду усадить задницу, не выходя за пределы Сины, и беззаботно страдать херней среди столичных стражников. Никакой высшей цели, никакой жажды битвы и познания... нулевой потенциал, которого хватало лишь на то, чтобы вырастить очередной высокомерный овощ, который обделается и сдохнет, увидев титана, - капрал фыркнул, и я представила, как он скривился, сжимая губы в тонкую линию. Так не любит столичных единорожцев и, тем не менее, собственной рукой отправляет меня, какого-никакого члена собственной элиты, туда... «беззаботно страдать херней». - Эрен не такой, - внезапно, сама не поняв почему, сказала я. Просто мысль внезапно должна была быть озвучена. – В нем есть то, что Вы называете потенциалом. Он не просто упорный мальчик, вбивший себе в голову идею о своей уникальности... Для Йегера все происходящее - больно и страшно: я более чем уверена, что он частенько думает, что эта ноша ему не под силу. И, тем не менее, в нем есть стержень, внутренний свет, который обжигает и обращает в иную веру всех, кому пришлось почувствовать эту силу на себе, - чего стоил Жан, внезапно решивший присоединиться к легионерам. - Такие люди не должны умирать в темницах или служить подопытными кроликами во всяких сомнительных экспериментах. Я рада, что вы с Эрвином придумали способ отвоевать его у столичных. - Они все изменились, пройдя через Трост. Мало что меняет тебя так же быстро и необратимо, как смерть тех, кто был тебе дорог, - я прищурилась, слегка подавшись вперед: почему-то казалось, что сейчас капрал говорил вовсе не о кадетах... а о себе. – Иногда наступает момент, когда ты боишься принимать решения. Хотя раз за разом приходится, даже несмотря на то, что гораздо легче подчиняться чьим-то приказам и скидывать ответственность за происходящее на командующего. Доверие... взаимопомощь... понимание... Любовь. Сказочная поебень, которая больше не имеет значения, когда от товарища остается кровавая лепешка. Если кадеты не сумеют принять верное решение во время битвы и поддадутся панике, мы обречены на провал. - Вы не Господь Бог и не можете уберечь всех, - я обхватила плечи руками и покачивалась из стороны в сторону, обдумывая услышанное. Значит ли это, что Ривай обжегся однажды, доверившись, и это стоило ему жизней любимых людей? Если так, то понятно, отчего он так любит уединение и с таким трудом принимает чужую заботу. Человек-кремень с несгибаемым стержнем, непреклонный и жесткий, хронически уставший от жизни и замуровавшийся в своей собственной крепости из стен... в крепости, в которую практически не попадают лучи света, нелюдимую, неуютную, мрачную и сырую бойницу. Запершийся туда и обозвавший это жизнью. - Тц... Бога не существует. - Тогда просто позвольте остальным учиться на своих ошибках. - Иди спать, Хидэр, - капрал соскочил со скамейки и ткнул пальцем в папку с моими характеристиками. - Не забудь ее, не то я тебя придушу. Я крайне подзаебался, пока заполнял все эти бумажки. - Ох, и как же Вы до сих пор живы? - не выдержав, съязвила я. Капрал застыл, и даже в полной темноте ощущала на себе его тяжелый, не предвещающий ничего хорошего взгляд. – Было бы гораздо проще, если бы Вы позволили мне поехать со всеми в экспедицию... - Подчиняться приказам, Хидэр, - процедил Ривай, оставаясь, тем не менее, совершенно спокойным. – Это как раз тот слу... - ЭЙ, НАРОД!       Мы с Риваем зажмурились и прикрыли глаза от света, исходящего из внушительных размеров светильника, что несла в руках Зоэ. В другой руке она зажимала посеребрённую чайную ложку и тащила за собой вымотанного и едва шевелящегося Эрена. Мальчик еле слышно молил о чем-то ученую, но та лишь весело отмахивалась, окрыленная очередным мозговыносящим открытием. - Как чудесно, что вы не спите,- промурлыкала Ханджи, приближаясь к нам. – Позвольте продемонстрировать вам результаты наших долгих экспериментов. Гарантирую, вы будете в восторге! Начнем, пожалуй. Итак, Леви... угрожай! У Ривая вытянулось лицо, а я, на секунду выпав в осадок, не сумела сдержать улыбки, глядя на полную нездорового энтузиазма Ханджи. Ученая в нетерпении переминалась с ноги на ногу, выжидающе глядя на капрала, и ее очки зловеще блестели в свете светильника. - Майор, пожалуйста, может, не стоит? Уже время позднее... и место неподходящее, - канючил Йегер, зная, однако, что ни просьбы, ни чаянья, ни мольбы не спасут его от непоколебимой Ханджи. - Ой, как будто тебя это сильно заботило, когда ты мне подвал разнес, - отмахнулась Зоэ. – Давай же, Ривай, скажи Эрену что-нибудь жуткое. Заставь его поймать ложечку! - Как же ты заколебала, четырехглазая, - устало выдохнул Аккерман, прикрывая лицо рукой. – Йегер, проваливай спать. Если через минуту я открою глаза и увижу, что ты еще здесь, я засуну тебе эту ложку крайне неудобным образом, а потом отправлю в столицу, где тебя пустят на органы. Так что тебе лучше... - Словить ложку!       Я не поняла сначала, что произошло. Послышался жуткий гул и неестественно громкий треск, перед лицом полыхнула ослепительная золотистая молния, и я вдруг оказалась лежащей на земле, дезориентированная и оглушенная. Ривай, нависший надо мной, тем самым прикрывая, аккуратно придерживал мой затылок ладонью и напряженно смотрел вперед. Постепенно золотые блики и яркие отсветы на его лице угасали, и я шевельнулась, облизывая пересохшие губы и фокусируя зрение. Капрал, не отрывая взгляда от чего-то, тихо спросил: - Жива? - Да, спасибо, - пробормотала я, смущенная его внезапной близостью, и Ривай убрал руку, позволяя мне встать. -Медленно... без резких движений. И спокойно, - шепнул он, поднимаясь рядом. «Да я же врач…уж как встать-то после падения, я и так знаю» - мой доктор закатила глаза и покрутила у виска. Я с недоумением обернулась, ища причину происходящего, и застыла, примороженная к земле, чувствуя, как холод пробирается по позвоночнику к затылку и оседает там, пригвожденный ужасом осознания. Ликующая Ханджи с восторженными воплями нарезала круги вокруг Эрена, который внезапно оброс дымящим титаническим каркасом и теперь силился извлечь себя из гигантской горячей и смердящей паленой плотью титанической руки. Огромные мясистые пальцы исходили паром и сжимали едва заметную на их фоне чайную ложечку. Но все это не имело значения после того, что я увидела дальше. Я задохнулась на миг, и внутри сделалось необыкновенно пусто. Не было ни злости, ни обиды, ни печали... просто чернейшая пустота и безмерное одиночество... Я плелась вперед, до гудения в висках стиснув зубы, мимо извиняющегося Эрена и виновато застывшей Ханджи. И кривилась от почти физической боли, которую испытывала, пока смотрела на погибшую, практически разлетевшуюся в щепки еще недавно прекрасную крепкую вишню. Дерево, которому я еще недавно доверила оберегать моих товарищей, погибло по вине одного из них.

***

      Дети. Затравленные подростки, все как один с волчьим взглядом, испуганные и израненные, покалеченные, ничего не помнящие, грязные и вонючие. И нет ничего в этих глазах, кроме потустороннего ужаса и недоверия, а вместо маленьких горячих сердец – огромная холодная Гренландия, до основания проморозившая кости и туманным северным дыханием выходящая из бездонных черных зрачков.       Скрипит перо, записывая имена, фамилии и возраст. Тех, кто помнит. Жмутся друг к другу, прикрываясь лохмотьями, забиваются в угол, дергаясь от малейшего шороха, или сидят неподвижно, глядя невидящим взглядом в одну точку. Кто-то давится сухим гавкающим кашлем, другие смотрят на него умоляюще: «Тихо, тихо, не то докторесса уколами замучает до смерти». А я и есть «докторесса». Скрипит перо, выводя в моем мозгу очередную линию ультразвука... децибелы зашкаливают, и мне кажется, что голова вот-вот разорвется на куски, оставляя кровавые ошметки на стенах и детских лицах. К горлу подкатывают воспоминания. Я делаю глубокий вдох и медленно читаю про себя мантру, успокаиваясь. Все в порядке... это не я. Это дети, которым нужна помощь. - Прекращайте строчить, Ронна, - рявкаю, заставляя пухлую блюдоглазую медсестру подпрыгнуть на стуле, оторваться от писанины и посмотреть на меня. Она похожа на разжиревшую крысу, и у меня к ней никакого доверия: невзрачная, вездесущая, с отвратительной кривоватой ухмылкой маленьких острых зубов и неистребимым запахом кухни. Толстые белые пальцы с неухоженными ногтями словно черви - постоянно в движении, и голос... слишком высокий и пронзительный. За какие заслуги мне досталась такая медсестра, даже и не знаю. - А? Как же ж, - замерла с открытым ртом, уставившись на меня как баран на новые ворота. – Надобно ж все... задукоментировать. - Да плевала я на ваши бумажки с высокой колокольни. Успеете еще... «задукоментировать», - я тихо рычу, глядя на Ронну с нескрываемым отвращением. – Позовите Ника и Лору, соберите детей, вымойте их, переоденьте и накормите. И только потом по одному в процедурную на осмотр. И без фокусов: детей мыть тщательно и аккуратно. Все понятно или еще раз повторить? – по моему голосу понятно, что лучше не вынуждать меня повторять еще раз. Ронна квакает что-то утвердительное в ответ, подрывается, со скоростью ракеты унося свои массивные телеса к двери, и я остаюсь одна с группой подростков. Молчу некоторое время, разглядывая каждого, и любой из них опускает глаза в пол, едва поймав мой взгляд. Набираю воздуха в легкие и говорю уже ставшую дежурной фразу, которую приходится повторять 2-3 раза в неделю... по мере поступления новых детей. - Меня зовут Петра Рал, - голос делается мягким и тихим, текучим и бархатным, как вода в ручье, нашедшем свой путь через острые скалы. – Я осмотрю вас и окажу необходимую помощь, - не упоминать слово «доктор», забыть про слово «врач», остерегаться слова «вылечить». - Не стоит бояться... здесь вас не обидят, - не лгать им, обещая, что здесь они обретут новый дом: они здесь максимум на неделю. - Вы сможете рассказать мне о том, что вас беспокоит и тревожит, - я вовсе не собираюсь быть вашим другом или родителем, но помочь чем-нибудь, пожалуй, смогу.       Я говорю долго и спокойно, слегка усыпляя воспаленное детское воображение, и вижу, как новоприбывшие постепенно оживают и уже более ли менее прислушиваются к тому, не как я говорю, а ЧТО говорю. Закончив монолог, я разворачиваюсь и ухожу в процедурную, готовя себя к приходу пациентов. Усаживаюсь на жесткий деревянный табурет и провожу рукой по лицу, пряча в ладони немного безумную усмешку, не зная, то ли рассмеяться, то ли разрыдаться от неожиданно обнаружившейся несправедливости. Взрослые такие лицемеры… мы добиваем лошадей, сломавших хребет, усыпляем старых слепых собак и даже избавляем от мучений воинов, которых не в силах спасти. Но оказать такую же милость искалеченным и обезображенным детям... у нас не хватает духу.

***

      Такой была моя новая работа. Я была главврачом в сиротском приюте, который был едва ли не самым главным зданием в городке, куда меня сплавили. С виду простоватое и вполне себе цивильное, внутри оно было похоже на городскую поликлинику: белые стены, изрисованные какими-то непонятными цветочками и котиками, блестящие скользкие полы, приунывшие общипанные растения в грязно-коричневых горшках... и запах практически материальной боли, отчаяния и лекарств, от которого порой хотелось просто сложиться пополам. Здесь не было практически ничего, что могло бы способствовать выздоровлению или хотя бы облегчению. Что уж говорить о том, чтобы сделать это место прибежищем для детей, которые волей судьбы остались совсем одни в этом мире. Больше было похоже на хоспис.       Группы новых детей обычно от 10 до 14 лет прибывали каждые 2-3 дня. Через неделю их забирали. За семь дней мне нужно было как можно лучше подлатать каждого из них. Во всех смыслах. Я разговаривала с ними, выслушивала их страхи и ночные кошмары, рассказывала им сказки и что-то напевала. Я жгла для них успокаивающие травы и варила настои, обрабатывала раны и лечила простуды. Я предлагала им поесть, но насильно никогда не впихивала. Ребенок, ощущая предоставление выбора, сам брался за ложку и гордился тем, что принял решение самостоятельно. Большинство из них бросались на еду так словно век ее не видели.       Не знаю, была ли та случайность счастливой, но меня успокаивало то, что я когда-то ощутила на себе заботу такого человека, как Агата. Естественно, я тщательно вышвыривала кое-какие детали из ее стратегии поведения, переходя от частного к общему, но именно эта канва, по которой я работала, очень выручала меня в сложные моменты. Мне приходилось становится Агатой каждый день вот уже три недели... и лишь поздно ночью, возвращаясь в свою безликую комнатку, я забивалась в глубокое, воняющее сыростью кресло, укутывалась в белый плед, который, все же, забрала с собой... и утыкалась взглядом в очередную книжку, взятую из местной библиотеки. И становилась собой, опустошенной, отравленной и бесконечно уставшей. Мерно тикали старые часы на стене, свеча истощала себя, постепенно угасая, и я клевала носом в этом своем кресле, подрываясь от каждого чересчур громкого звука, зажигала новую свечу и вновь принималась читать уже до рассвета, не позволяя себе думать о том, насколько меня хватит при таком раскладе. И тошно было от осознания того, что я добровольно подписалась на этот дурдом. А утром раздавался настойчивый стук в дверь, и кто-нибудь из подчиненных, не осмеливаясь заглянуть внутрь, громко сообщал: - Доктор Рал. Уже время. И я забывалась в этом кажущемся бесконечным круговороте, целиком погружаясь в ежедневную суету и проблемы чужих голов.       Дети были напуганы. Одни начинали говорить лишь через несколько дней, немного ко мне привыкнув. Другие то и дело бились в истерике, посвящая меня в ужасающие подробности их несчастной доли. Постепенно начала отслеживаться подозрительная закономерность, и я приказала принимающим медсестрам записывать имя, фамилию, возраст и место жительства каждого ребенка. Детей было много, они сменяли один одного, и я уже не заморачивалась с запоминанием их имен. Пожалуй, столько уменьшительно-ласкательных слов еще не сходило с моего языка за обе мои долгие и сложные жизни.       Если выдавалась свободная минутка, я исследовала карту, помечая указанные в документах города и поселения. Часть из них были маленькими и неприметными деревеньками, другие – большими и шумными городами, где пропавшего ребенка даже не хватятся сразу. Некоторых упомянутых поселений даже на карте не было. Я несколько раз пыталась выяснить у персонала, откуда привозят детей, и каждый раз мне повторяли одно и то же: это сироты, это беженцы, это отпрыски неблагополучных семей. Всех их находили в подворотнях, сточных канавах, в лесах... везде, где не положено находится счастливым и здоровым детям. Я кивала, показывая, что, мол, уяснила, и с каждым разом мое подозрение только возрастало. Складывалось впечатление, что детей самым натуральным образом похищали. Не всех, конечно, но большинство.       Я закончила одну из запланированных на сегодня терапий и теперь шла на кухню, подумывая что-нибудь съесть. Из-за недосыпа, нервного напряжения и полного эмоционального раздрая я забывала поесть и заменяла суточный рацион несколькими чашками сладкого чая, поэтому слегка исхудала. Перестать заботиться о себе было бы неразумно и неблагодарно по отношению к своему телу. Сохранить Себя любой ценой, всеми правдами и неправдами. Поэтому я упорно заставляла себя тренироваться и кушала, когда вспоминала о необходимости. Но глаза, потемневшие и бездонные, выглядели неестественно большими на фоне бледной, почти прозрачной кожи, и это выдавало меня с головой. Я ругала себя, мысленно упрекая за отсутствие режима, но вернуть прежний расклад жизни не могла, хоть и очень хотела. С такой работой на себя не оставалось ни времени, ни сил. - Петра, душечка, - пропел негромкий старушечий голос у меня за спиной, и я повернулась, слегка улыбаясь. Передо мной стояла высокая статная женщина в благородных одеяниях. Обесцвеченные временем, когда-то роскошные, теперь седые густые локоны были уложены в замысловатую прическу и скрывались под пестрой кокетливой шляпкой. Слегка потускневшие, но все еще гипнотические и цепкие, глаза красивого фиалкового оттенка смотрели внимательно и хитро. От госпожи пахло цветами и медом. Женщина улыбнулась и, стесняясь, махнула мне маленькой хрупкой ладошкой, спрятанной в черные кружевные перчатки. – Здравствуй. Есть немножко времени, чтобы посекретничать со старушкой? - госпожа совсем по-девичьи хихикнула, и морщинки заплясали на ее мягком бледном лице. Госпожу звали Мишель Вэлидар, и она приходилась бабушкой Мише Кутаски. - Неблагодарное дитя, - старушка рассеянно отщипывала кусочек от булочки с корицей и качала головой, едва сдерживая слезы. Она жила в пригороде неподалеку и приходила ко мне раз в неделю, чтобы скоротать время и справиться о делах любимой внучки. Внучки, которая, как я уже сказывала, бабулю на дух не переносила. Откуда прознала о том, что я тут работаю, выяснить я не сумела: бабка иногда казалась крепким орешком и раскалываться не спешила. – Да, я была не самым лучшим врачом, и вакцина, созданная мной, не излечила дочь от чахотки. Но кто ж мог предсказать такой исход? Я была моложе, и мне казалось, что я способна на все. Но Леона буквально высохла на моих руках… и Миша обвинила меня в смерти матери, - госпожа надрывно вздохнула и, шумно высморкавшись в накрахмаленный белоснежный платок, продолжила истязать булочку. – И она сбежала из дому, исчезнув почти на полгода. Меня чуть удар не хватил, я вся поседела от ужаса! Сразу же ушла из медицины... Семья заменяет все, запомни, душечка, - Вэлидар беззастенчиво по-матерински наставляла меня, а я молча слушала, радуясь возможности отвлечься. – Поэтому, прежде чем завести ее, подумай хорошенько, что для тебя важнее: все или семья.       Лично мне эта женщина казалась божьим одуванчиком и неиссякаемым источником изворотливой женской мудрости, такой несвойственной для неженственных солдафонов вроде меня. Мне нравилось слушать забавные истории из детства Кутаски, а лицо 86-летней Мишель менялось до неузнаваемости и молодело каждый раз, когда она, радостно улыбаясь, вспоминала внучку. - Да бросьте, милая... Вы мне льстите. Я старая больная женщина, изредка оживаю, не более, вспоминая свою молодость. Стареть скучно, но это единственный способ жить долго. Не пора ли Вам по делам? Ах, пора... и я пойду. Стефану пора обед приготовить... и еще я позабыла свой зонтик в булочной, - и удалялась, не простившись, оставляя после себя цветочный шлейф благоухающего лета.

***

      Все пошло из рук вон плохо с самой ночи.       Едва уложив детей спать и привычно забившись в свою конуру, я на какое-то время выпала из реальности, предварительно выжрав половину флакончика с пустырником. Кое-как уснуть смогла... Мне снилась горящая вишня, с оглушительным треском падающая на меня. Огонь медленно пожирал мое тело, а ссохшиеся, смердящие гарью и копотью ветви, не догорая, обращались гибкими блестящими змеями и расползались прочь, скользя узорчатой чешуей по моим останкам. Сон прерывался, и я внезапно оказалась у себя в квартире.       Ко мне кто-то стучался. По привычке не глядя в глазок, я приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Там стояла Она. Не та Она, которую принято чтить и любить за то, что Она готовит тебе покой и утешение. Не та Она, что ждет тебя вернее всех, преданно выглядывая из-за левого плеча, дурачась иногда и соревнуясь с тобой. Не та Она, что никогда не отдаст тебя любой другой, что годами стоит на разделительной полосе, терпеливо ожидая. Не-Она. Высохший костлявый ужас, с головы до пят завернутый в пыльный протертый черный мешок. Маленькая старуха с жуткими глазами, не отражающими свет... выпученными и густо подведенными черным карандашом. Я смотрю то на ее окостеневшие лапки, трясущиеся как при Паркинсоне, то на огромный, покрытый отвратительными буграми нос. И говорю вежливо: - Слушаю Вас. Старуха вздыхает, приоткрывая тонкие, испещрённые глубокими морщинами губы... она дышит на меня могильным холодом и мрачным одиночеством морского дна. - Долго рассказывать, - цепляется за входную ручку, явно намереваясь полностью открыть дверь и войти. Я твердо знаю, ЧТО нельзя впускать в свой дом. - Извините, ничем не могу помочь, - мне не страшно. Я спокойно закрываю дверь, не спеша, однако, защелкнуть замок и отойти.       Я смотрю в глазок, как не-Она, оправившись от такого ярко-выраженного неуважения, быстро начинает что-то шептать и махать руками. Черные рукава балахона порхают в завораживающем танце черных воронов, и хрипучий старушечий шепот, больше похожий на стоны умирающего астматика, на мгновение поселяется в голове, запрещая трогать замок. И когда дверь практически слетает с петель, обиженно скрипя и болтаясь на честном слове, а старушечий нос медленно появляется в моем дверном проеме, и я внезапно оказываюсь перед этим насмешливо-испепеляющим взглядом черных глаз... ... вот тогда мне становится по-настоящему страшно. - ДОКТОР! Доктор Рал, ради Бога, проснитесь!       Я вскочила с кресла и, запутавшись в пледе, со всего размаху глухо впечаталась в пол, больно сдирая кожу на ладонях. В дверь тарабанили. Голова не соображала, но я заочно была переполнена благодарностью тому, кто прервал мое ночное мучение. Мокрая и дерганная, еще не отойдя от своего жуткого сна, я трясущейся рукой отперла дверь и выдохнула с облегчением, увидев на пороге посеревшую от волнения младшую медсестру Лору. Скромная кудрявая девочка, которая была на 4 года старше меня, подчинялась мне беспрекословно и пыталась помогать всем, чем только могла. Вот и сегодня она взялась дежурить вместо меня, видимо, впечатлившись моими кругами под глазами. - В чем дело? – негромко спросила я охрипшим после сна голосом. - Быстрее за мной, пожалуйста, - Лора рванула по коридору, и я поспешила за ней, на ходу натягивая халат. Девушка едва сдерживала слезы отчаяния и явно очень боялась рассказывать мне о произошедшем. – Мальчик... Эдвин Крэйн, - имя мне ни о чем не сказало, - прыгнул из окна. А там же забор... - И он на него упал, - я вздохнула, стягивая волосы в узел. – Есть смысл торопиться? - У него несколько переломов... легкое пробито и... - Дальше можно не продолжать.       На операционном столе передо мной лежал юноша. Мальчик лет 13, который еще вчера с таким интересом слушал мои сказки и мужественно успокаивал едва знакомую девочку, подругу по несчастью. Изломанный, окровавленный и агонизирующий кусок мяса. Кровь, уже не впитывавшаяся в одежду, непрерывно текла из разорванного ребрами легкого и заливала стол. Я поняла все еще до того, как увидела: пневмоторакс бушевал вовсю, и я ясно слышала мелкое, учащенное булькающее дыхание, раздирающее покалеченные легкие. Острые осколки белых костей почти игриво мелькали в темно-красном липком месиве. Лора переминалась с ноги на ногу, с ужасом глядя на мальчика, до красных полумесяцев вцепившись трясущимися руками в свои белые впалые щеки. Медсестра тихонько завывала, обливаясь слезами, мысленно линчуя себя за то, что недоглядела. Я молча смотрела пару минут на его темно-синие, почти черные губы, в уголках которых пузырилась густая алая кровь... слушала визжащие хрипы, исходящие из умирающего, уставшего цепляться за жизнь хрупкого подросткового тела. Я не чувствовала ничего, лишь бесконечную усталость, и абсолютно ясное, почти равнодушное осознание собственного бессилия в данной ситуации было воспринято как данность: спокойно и с пониманием. Поджала губы и распустила волосы, капитулируя. - Почему Вы ничего не делаете? – медсестра, застыв на секунду и позабыв про рыдания, недоверчиво уставилась на меня. – Доктор... Петра? – воскликнула девушка, вцепившись в рукав моего халата. Я без труда вырвалась из ее цепкой хватки, разворачиваясь в сторону выхода. - Потому что я не могу ничего сделать. - Но ведь мальчик умирает! – Лора крикнула, сорвавшись на визг, и я поморщилась, когда в висках загудело. - Да. И это – последствия его выбора.       Я не стала добивать ее тем, что это были, также, последствия ее халатности: Лора и так об этом знала, а если бы медсестре об этом сказал кто-то другой... с ее неустойчивой психикой под окном мог бы оказаться второй труп. Я тихо вышла из операционной, оставив медсестру в одиночестве наблюдать за тем, как умирает доверенный ей ребенок. Конечно же, я много чего могла сделать... но это бы его не спасло в любом случае. А вот случись такое в Москве – мальчонку бы вытащили, и жил бы он еще довольно долго. Но здесь пришлось быть жестокой. И с медсестрой, и с потенциальным покойником. Кусок дерьма... если он так хотел домой, то можно было придумать способ получше. Цепляться за жизнь всеми правдами и неправдами, рвать зубами любые сомнения касательно успеха своей миссии... и жить. Жить вопреки всему, даже если страшно, даже если не знаешь, что ждет впереди. Жить ради цели и кормиться этим, становится сильнее. В конце концов, можно было выйти через дверь. Тряпка...       Я сидела за столом, невидящим взглядом уставившись в лист бумаги, на котором собралась написать доклад о происшествии. Раздражение, непонимание и презрение – все это слилось в одну ядовитую змею, и та шипела внутри меня, мерно потряхивая погремком на кончике своего хвоста. Я могла подарить мальчику легкую смерть. Но я совсем не понимала суицидников и слабохарактерных слюнтяев, во всем винящих судьбу, обстоятельства и свою несостоятельность. Не понимала и злилась, вспоминая, как сама в прошлой жизни выживала любым способом, даже если при этом была более жалкий, чем самый маленький таракан. Сдохнуть – не фокус. Ты пойди и выживи, когда все хреново. А он отказался жить. Смерть за такое – слишком мягкое наказание.

***

Утро застало меня в библиотеке.       Едва начав работать, я была предупреждена, что за качеством моей работы будет следить столичный инспектор, поэтому я, не упуская важных деталей, должна была каждую неделю предоставлять отчет о своей деятельности. Мое положение и так было довольно шатким, поэтому я решила не дразнить судьбу лишний раз и добросовестно выполняла все, что от меня требовали. Подходила к концу третья неделя, а инспектором в нашем захолустье даже и не пахло. В конце концов я махнула рукой, решив, что у незнакомого дядьки наверняка есть дела поважнее. Доклад о ночном происшествии, тем не менее, все же написала. Мальчика без лишнего шума закопали на местном кладбище.       Странно ватная и опустошенная, я сидела на подоконнике дальнего окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Тишина библиотеки была лучшим лекарством для моего воспаленного мозга, и я могла просидеть здесь в некотором подобии спокойствия еще несколько часов. Широкий стеллаж с книгами крайне удачно загораживал дальнее окно, поэтому я была незаметна для любого, кто войдет внутрь. Такое, впрочем, случалось крайне редко. Библиотека была довольно старой. Как раз из разряда тех мест, которые обладают собственным характером и настроением.       Небольшой и скромный зал без пафосных излишеств вроде мраморного пола, хрустальных люстр, статуй и витражей. Просто несколько грубых столов и стульев, плотный ряд стеллажей, мягкий желтоватый свет из пыльных навесных светильников, парочка гобеленов с изображением королевского дворца... и широкие, больше похожие на лоджии, каменные подоконники с замысловатыми узорами из трещин и царапин.       Книги я брала наугад и всегда ставила на то же самое место, чтобы не нарушить целостность и внутренний порядок, когда-то давно тут созданный и поныне поддерживаемый... но уже мной. Судя по тому, сколько пыли скопилось на полках и от едва ощутимого колебания воздуха вытряхивалось из гобеленов, уборщица забыла дорогу сюда. Я с горечью усмехнулась, подумав, что, если бы в библиотеку вдруг зашел капрал, у него бы сердце прихватило от вопиющего безобразия, творившегося здесь. А потом он четвертовал бы уборщицу и застрял бы в этом месте на несколько дней, дотошно протирая влажной тряпочкой каждую книжку и подставляя табуретку, чтобы шваброй дотянуться до украшенных паутиной темных углов на потолке.             Видение настолько явно встало перед глазами, что, услышав, как кто-то заходит в библиотеку, я быстро зажала ладонью рот, из которого едва не вырвалось ошеломленное: «Командир?» Капрала здесь быть не могло: сегодня был день Х, и легионеры уже наверняка выехали во внешний мир через ворота Каранеса. Я прислушалась, прикрывая глаза. Внутрь зашли двое. - Сюда... сюда иди, - скрипнула, закрываясь, дверь библиотеки. – Ну вот... здесь обычно никого не бывает, - вторженец сменил шепот на негромкий голос, и я с удивлением узнала Ника, нашего мальчика на побегушках. 17-летний Ник был хрупким, прозрачным и каким-то.. по-девичьи очаровательным. Одного томного взгляда его огромных голубых глаз, сияющих и с поволокой, хватало, чтобы любая новоприбывшая девушка прекратила истерику и утихла, почувствовав себя непривычно смущенной и оробевшей. Его пепельно-серые волосы мягко курчавились, завиваясь, а застенчивая улыбка на светло-розовых пухлых губах и вовсе делала из деревенского юноши самого настоящего ангела. – Наконец-то ты тут, со мной, - выдохнул, всхлипнув, Ник. Его обычно мягкий и нежный голос охрип, и я напряглась, осознавая происходящее неподалеку.       Послышался шорох одежды, что-то глухо ударилось о стеллаж, и книги, дрогнув, вылетели из полок, с грохотом приземляясь на пол. На секунду воцарилась тишина, и в следующий миг Ник, громко охнув, заскулил. - Трахался тут, небось, направо и налево, гаденыш, - глухо прорычал некто второй, шумно выдыхая. Я, сидевшая на подоконнике, невольный свидетель чужих постельных утех, с удивлением приподняла голову, прислушиваясь. Меня не смущало, что двое сношающихся неподалеку от меня людей были мужского пола. Мужеложцы были везде и во все времена, и это неизменный факт. Странным было то, что голос второго мужчины показался мне необычайно знакомым, хоть я и не могла вспомнить, кому он может принадлежать. - Н-нееет... Я бы никогда! Я же теб-бя люб... - Ник, всхлипывая, стонал в запечатавшую его рот ладонь. Стонал громко и бесстыдно, балансируя на грани болезненного унижения и непередаваемого наслаждения.       Я не знаю, сколько времени прошло, прежде чем Ним, глухо вскрикнув, умолк, и вновь послышался шорох одежды и звон металлических пряжек ремня. У меня гудело в голове, и чувствовала я себя как-то на редкость отвратительно. Происходившее здесь, в библиотеке, которую я считала своей единственной радостью в этом мрачном царстве, просто повергло меня в шок... Место, которое приносило мне умиротворение и дарило радость, попросту осквернили и изгваздали. - Когда ты вернешься? – с нескрываемой надеждой пролепетал Ник. - Не знаю, у меня много дел, - голос мужчины звучал холодно и равнодушно, и мне на долю секунды стало жаль мальчика, которого только что попросту попользовали. И тут же вернулась холодная жгучая ярость, рьяно убеждающая в том, что это был его выбор, и что задница заживет, а вот атмосфера уюта и спокойствия сюда уже не вернется. – Не забудь передать инспектору, что доктор Харрисон будет счастлив повидаться. Ровно через месяц в Бархатной ночи. - Инспектор посещает подземный бордель? – изумился Ник. - Имеет право, - хмыкнул мужчина. – Заебали уже со своими экспериментами. И сделать ни хрена не могу... отец сожрет за любую оплошность. Ладно, я ушел. Покеда... - Я провожу!       Послышались торопливые шаги, измученно скрипнула входная дверь, и двое покинули библиотеку, даже не удосужившись за собой прибраться. Я молча смотрела в никуда, переваривая внезапно свалившуюся на меня информацию. И в том, что она была важна, у меня не возникало ни капли сомнений. Ведь ее принес Ждан Д'Эсте собственной персоной.

***

      Я вышла на улицу, чтобы продышаться после двухчасовых занятий с детьми. Весть о смерти их знакомого они, как ни странно, восприняли спокойно и почти равнодушно. Естественный отбор всегда милосерднее насильственного, какую бы подоплеку тот не носил.       Было пасмурно и слякотно. Накрапывало с неба что-то мокрое и холодное - жалкое подобие настоящего вкусного дождя, прекрасного в любом своем проявлении. Хлюпала, пачкая сапоги, мерзкая раскисшая земля. И настроение было прескверным... настолько, что хотелось взять и удавиться. Перед этим удавив всех, кто поспособствовал этим моим... упадническим настроениям.       Я понимала, что нужно что-то делать. Сердце отчаянно требовала решения, которое я никак не могла принять. У меня были всего лишь догадки, неподкрепленные ничем весомым наблюдения и редко подводящая интуиция. Ежу понятно, что не все спокойно в нашем датском королевстве... но многое ли могла изменить я, обычный врач пусть и не совсем обычного происхождения... подписавшая договор и буквально продавшая свои навыки сильнейшим этого мира? Я застонала, глядя в уставшее мрачное небо, чувствуя себя отвратительно беспомощной и непривычно нерешительной.       Серая стремительная тень, истошно вопя, бросилась к моему лицу с ближайшей крыши. Я пригнулась, прикрывая голову, успешно избежав атаки длинных крючковатых когтей. Птица продолжала кружить сверху, не отрывая от меня цепкого взгляда прищуренных желтых глаз. Я заворожено смотрела на это горделивое пернатое великолепие, и от ощущения того, как медленно, но верно рассасывается в моей голове затормаживающий вакуум, мне становилось легче и свободнее думать и дышать. За все то время, что я провела в здешних лесах и полях, я не находила ни одного ястребиного пера. Серебристо-серые, подернутые мелкой черной рябью, длинные и шелковистые... перья ястреба были ценным подарком, который частенько, не скупясь, вручала мне Миша, абсолютно не понимая моей почти детской радости. - Хоук... ты ведь Хоук? – негромко произнесла я, поднимаясь. Услышав позывной, ястреб вскрикнул, осторожно пикируя вниз. Я натянула рукав до середины ладони и выставила руку вперед, приглашая птицу на вымышленный насест. Хоук плюхнулся в мои руки, аккуратно переминаясь когтистыми лапами, и устало посмотрел на меня, застывшую столбом и забывшую моргать от переизбытка внезапно свалившегося счастья. Я на несколько минут выпала из реальности, костяшками пальцев едва заметно поглаживая жесткие серые перья, наслаждаясь уютной тяжестью живого и теплого на своей руке. Ястреб вертел шеей, щелкая клювом в опасной близости от моего пальца, и, распушившись, стряхивал с крыльев холодную липкую влагу. – Откуда ты тут, пташка? – пробормотала я, и тут же зацепилась взглядом за небольшую белую тряпочку, обвязанную вокруг лапы Хоука. – Поранился... - нахмурившись, я сняла повязку, чтобы осмотреть повреждения... но раны не было.       На белой слегка влажноватой ткани раскаленным клеймом пылал слегка заплывший, но все еще довольно различимый кровавый отпечаток человеческого пальца.

***

      Я гнала Ведику как безумная. Изначальная оторопь после увиденного послания в долю секунды сменилась холодной решительностью, и я, наскоро собрав самое необходимое, послала все к чертовой бабушке и рванула в штаб. Там я была нужнее, туда рвалась душа... Домой.       Лошадь неслась сквозь дождь, звонко расплескивая мутные лужи и едва касаясь копытами вязкой земли. Подпрыгивая на седле и борясь с подступающей тошнотой, я лишь сильнее стискивала поводья, стараясь не думать о том, что ожидает меня по прибытии в замок. Капюшон давно слетел, и влажные растрепавшиеся волосы длинными светло-рыжими нитями цеплялись за обветренные потрескавшиеся губы. Воздуха отчего-то не хватало, и сердце, как кожаный барабан, билось где-то в горле, отдавая ритмом в голову. Ведика хрипела, отфыркиваясь, все яростнее закусывая удила. И мы были чертовски похожи: чем сильнее уставали, тем упорнее принимались тащить свой нелегкий груз. Все мы немножко лошади.       Ведика буквально ввалилась во внутренний двор замка, раскидав часовых и чудом не снеся недавно построенные деревянные ворота. Я загнала ее до полусмерти, до дрожи в длинных сильных ногах, до мыльной пены и мутной пелены в добрых карих глазах. Измученное животное нежно заржало и, одним решительные движением выдрав из моих ладоней поводья, медленной неуверенной поступью побрело в конюшню. Я, мысленно пообещав моему сокровищу пуд сахара, схватила сумку с инструментами и лекарствами и помчалась в лазарет.       Они действительно вернулись. Экспедиция, которая должная была длиться по меньшей мере дня 4, которая стоила бешеных денег и сумасшедших усилий... закончилась в тот же день, в который и началась. Как ни странно, но никакой паники, криков и истерики здесь не было. Замок словно вымер. Его мрачные и безмолвные стены, которые раньше обещали защиту и уют, теперь казались последним оплотом человечества, опустевшим и подавленным. Каждый встреченный мной легионер сначала удивлялся, увидев меня в штабе, затем отводил полные боли и сожаления глаза и молча ретировался, оставляя меня наедине с бардаком в голове. Где-то вдалеке маячил высокий и угловатый силуэт Зоэ, и я крикнула ее имя, понимая, что голос доберется раньше меня. Порыв ветра подхватил звук и рассеял его в воздухе внутреннего двора, и имя майора летало от крыши к крыше, усиливаясь звонким эхом моего оклика. Ученая обернулась и, увидев меня, двинулась ко мне на встречу. Ханджи выглядела измученной. Бледная, нервная и растрепанная, с покусанными обескровленными губами и воспаленными красными глазами, Зоэ, тем не менее, радушно обняла меня, как-то странно утешающе гладя по голове. Я была рада ей безмерно, настолько, что забыла весь скоп назревших вопросов. И лишь отстранившись, спросила: - Как прошло? Майор поджала губы, скривившись. Она долго молчала, видимо подбирая слова, потом, словно решив для себя что-то, посмотрела на меня решительно и прямо. - Мне очень жаль, Лера, - сказала ученая, положив мне руку на плечо. – Мы потерпели сокрушительное фиаско. Думаю, раз ты здесь, то тебе лучше помочь Оле в лазарете. - Много раненных? – я ни черта не понимала. Провалились в чем? В том, что не дошли до Шиганшины? Потеряли слишком много людей? Заблудились? Что, мать вашу, здесь происходит? - Нет... совсем немного. - Ханджи, - рявкнула я, тряхнув женщину за плечи. Хвостатая голова майора тяжело мотнулась, и ее очки, треснувшие и слегка мокрые, тускло блеснули на свету. – В чем дело? Не скрывай от меня, я ведь все равно рано или поздно узнаю! Ханджи глубоко вдохнула и, вскинув голову, резко обхватило мое запястье и потянула на себя. - Миссия по сопровождению Эрена Йегера в Шиганшину провалена. Из 58 человек, отправившихся в экспедицию, обратно вернулось только 27. Элитный отряд капрала Аккермана полностью уничтожен. Оборудование, использующееся во время экспедиции, полностью уничтожено и восстановлению не подлежит. Продолжать попытки удачно завершить экспедицию нам не с чем... и не с кем, - четко и бесстрастно отрапортовала Зоэ, не сводя с меня серьезных потухших глаз. Я смотрела ей в переносицу, и каждое ее слово будто вколачивало меня в землю по уши. Звуки вокруг словно перестали существовать: я стояла, оглушенная, молча внимающая, и горячая рука Зоэ, крепко стискивающая мое запястье, была тем самым маячком, что не позволял мне утонуть в холодных соленых волнах неизбежно накатывающего на меня осознания. Ребята... все погибли? - Думаю, мне лучше помочь Эйнару в лазарете, - согласившись, сказала я ровным спокойным голосом. Постепенно обреталась четкость мышления. «Давай… надо работать» - мой доктор устало потерла виски и, нацепив очки, принялась деловито закатывать рукава халата. Да, все верно. Сейчас мне нужно спасти тех, кто сумел вернуться из-за стен. Об остальном я подумаю позже.       Ханджи смотрела мне вслед. Я чувствовала на себе этот задумчивый пытливый взгляд, и где-то там, на задворках сознания, искренне восхищалась этой необычной женщиной, которая была чем-то таким же незыблемым и фундаментальным, как Ривай и Эрвин. В коридоре лазарета на одном из стульев зала ожидания сидела, сиротливо подпирая боком стену, Кутаски. Я присела рядом с девушкой, осторожно коснувшись ее щеки. Кожа Кутаски под моими ледяными пальцами просто пылала. - Миша, - шепнула я, осторожно потормошив старшего лейтенанта, и та, с трудом приоткрыв слезящиеся глаза, тихо и нежно улыбнулась, утыкаясь мне лбом в ключицу. - Петра, как хорошо, что ты здесь... и как хорошо, что тебя не было там, с нами, - Миша была непривычно мягкой, говорила, едва ворочая языком, и улыбалась как блаженная. – Покурить бы... - Обойдешься, - отрезала я, разворачивая Кутаски к себе. – Что случилось? - Да ерунда... на меня дерево упало, - девушка усмехнулась и, махнув рукой, внезапно закатила глаза, заваливаясь назад.       Пожалуй, только такие моменты и спасают меня, когда я балансирую на грани. Сразу появляются силы жить и спасать жизнь других, сразу все становится таким до безобразия понятным, что потом, задумываясь, только и остается укорять себя: где была ж твоя голова раньше, дура ты эдакая? А она и была там, на своем месте. Но вот думала не о том, о чем следовало бы. Иногда мне казалось, что меня просто не простят. Что меня, заявившую права на чужие Нити, просто возьмут и сотрут... меня и сейчас особо изощренно тыкали лицом в грязь, мол, знай свое место, тварь. И, о, Тварь свое место знала. И отвоевывала его с упрямством барана. - ЭЙНАР!       Я тащила Кутаски в операционную, где, по словам перепуганной медсестры, примчавшейся на мой крик, уже началась операция. Оперировали одного из легионеров с открытым переломом руки и несколькими не сильно серьезными ранениями в области спины. Оле еще только заносил над пациентом скальпель, когда я, ворвавшись внутрь, демонстративно сбила на пол весь набор стерилизованных инструментов, приготовленных к операции. - Приготовить мне халат, миску с теплой водой и набор инструментов для брюшной полости. - Доктор Рал, - прорычал Эйнар, снимая с лица повязку. – Я не спрашиваю, каким чудом Вы оказались здесь. Но какого черта Вы срываете мне операцию? - У Вас в коридоре умирает человек. Вы давали мне Слово, что позаботитесь о моих людях должным образом. - Но у нее всего лишь гематома на боку! От гематомы не умирают! – серьезный и решительный, красивый даже в гневе – такой Эйнар, в отличие от уже привычного галантного дамского угодника, пожалуй, мог бы мне даже нравиться... И будь ситуация немного другой, я бы, наверное, залюбовалась на минуту. Но сейчас виконт не вызывал во мне ничего, кроме усталой раздраженности. - Вы не врач, Эйнар, а сельская знахарка, если даже на секунду не допустили вероятности разрыва печени или селезенки. Если бы Мишель Кутаски умерла, то я откусила бы Вам голову. А теперь заткнитесь и побудьте моим ассистентом.       Надо отдать должное... несмотря на оплошность, Оле знал свое дело очень хорошо. Его изящные руки порхали над разрезом, быстро подавая мне необходимые инструменты. Иногда даже раньше, чем я произносила название вслух. Резкий, собранный, бесстрастный, мужчина осознал промах и абсолютно спокойно воспринял все мои замечания.       Миша истекала кровью, становясь на тон бледнее с каждой минутой. Времени не оставалось. Я скрипела зубами, настойчиво копошась внутри ее тела в попытке найти протечку в разорванной печени. От Эйнара пахло чем-то пряным и горьковатым. Сияли, слепя, подвесные светильники, испуская удушливый аромат лампового масла. Мое тело пылало, и казалось, будто от кожи исходил жар, который заставлял деревянный пол под ногами источать смолу. Я то и дело бросала взгляд на хрупкую бледную подругу, жмурилась, прогоняя внезапно возникающие перед глазами лица тех, кого с сегодняшнего дня вычеркнули из списка живых... и казалось отчего-то, что все присутствующие в операционной – в огромной капле расплавленного янтаря. И неясно было, кто из нас останется в ней, когда капля застынет. - Нашла,- выдохнула я, накрывая, наконец, фонтанирующую рану. – Шьем.       Я работала в полной тишине, сосредоточенная настолько, что иногда даже забывала про необходимость дышать. С шумом тянула через нос плотный вязкий воздух и, одурманенная, быстро продолжала работать. Безукоризненно чуткие и точные пальцы двигались словно сами по себе. Пот заливал глаза и стекал под повязку вниз по щекам, холодный и соленый. - Лоб, - попросила я, смаргивая с ресниц влажную каплю. Сухая прохладная тряпочка тут же прошлась по моем лбу, но лучше не стало. В глазах все еще плыло. – Протрите мне лоб, пожалуйста, - медсестры, как-то странно на меня посмотрев, не посмели ослушаться. Я почти закончила зашивать рану, но уже скорее на ощупь: пот плотной пеленой застилал глаза и проливался вниз, противно повисая на кончике носа и на подбородке. – Вы издеваетесь или что? – прошипела я, поднимая голову. Я уже готова была разразиться всеми бранными словами, которые когда-либо слышала, но гнев вмиг улетучился, когда я встретилась глазами с Эйнаром. Я даже представить не могла, что столько сочувствия, понимания и печали может быть в этих обычно холодных и колючих глазах. - Отдохните, доктор Рал, - тихо сказал Оле, аккуратно отодвигая меня в сторону и занимая мое место. – Я позабочусь о ней, можете не сомневаться.       Я не стала спорить. Молча кивнула и, стащив с себя повязку, на автомате вытерла лоб рукавом халата. Поморщилась болезненно, почти физически ощущая, как едет крыша, и поплелась на улицу, чтобы хоть немножко отрезвить себя прохладной вечернего воздуха. Лоб был абсолютно сухим, а я злилась на себя и остервенело стирала с щек холодные липкие слезы. Свидетельство моей слабости.       Ноги принесли меня к веранде... к той самой, которую мы с таким старанием обустраивали, когда переехали на новое место. К той самой, где так было так уютно и тепло, когда мы пили чай и разжигали костер в последний вечер перед моим отъездом. Замученная, заляпанная кровью Кутаски, я некоторое время стояла столбом, глядя на расстилающееся передо мной одинокое уныние. Кострище было бесповоротно смыто прошедшими здесь дождями и теперь больше напоминало пепельную серую тряпку, расстелившуюся по пожухлой полудохлой траве. Сломанную Эреном вишню убрали и, может, даже сожгли, и теперь на месте когда-то мощного живого дерева торчал нелепый кривой пень. Никто не болтал, смеясь, не валялся на скамейке, разглядывая звезды, не канючил у меня чашечку вкусного чая. Места вымирают, когда уходят те, кто наделил их атмосферой... вот и сейчас. Место, которое не так давно было дарило ощущение комфорта и устроенности, теперь больше напоминало старое заброшенное кладбище.       На скамейке, не обращая внимания на моросящий дождь, одиноко сидел капрал и не сводил задумчивого взгляда с бутылки, стоявшей перед ним на столе. Ривай не замечал меня до тех пор, пока я не присела рядом, подпирая его плечо. Кожа командира под вымокшей насквозь белой рубашкой была горячей и грела даже через мой халат. Бутылка обливалась небесными слезами и стояла перед нами, неоткрытая и непочатая. - Мне уже давно не помогает, - внезапно сказал Ривай, поворачивая голову в мою сторону. Пустой, ничего не выражающий взгляд потемневших серых глаз, равнодушный и отстраненный. Выпитый до дна, опустошенный, неимоверно уставший переживать один и тот же кошмар раз за разом, капрал наверняка обрел некое подобие иммунитета. Только этот иммунитет распространялся не только на плохое. И этого пациента я не могла спасти. Только понять. Потому что сама была практически такой же. - Ну... и кто не сумел принять верное решение? – тихим охрипшим голосом спросила я, и капрал скривил губы в подобии усмешки, которая превратила его бледное лицо в жуткую восковую маску.       Мне сделалось невыносимо мучительно и страшно видеть его таким, и я, повинуясь внезапному порыву, обхватила его мокрое лицо руками и коснулась губами его обветренных и холодных. Сначала несмело и почти нежно, но вскоре, послав к черту эти реверансы, жестко и немилосердно принялась доказывать капралу, что он еще жив. Даже в порыве страсти… так не целуются влюбленные. Так яростно и больно, сминая и кусая губы до крови, до красных кругов перед глазами забывая дышать и лишь в последний момент отрываясь друг от друга, чтобы глотнуть воздуха. Даже заглаживая давнюю вину… так не целуются счастливые. Отчаянно вцепившись пальцами в тяжелые мокрые волосы, жадно вдыхая особо утонченный и давно забродивший аромат боли, тонкой хрупкой ниточкой вытягивая пустоту припухшими горячими губами, припадая вновь и вновь, потому что источник не иссякнет, сколько не пей... и делить это пустотное эфемерное отчаяние, с легким полустоном, хрипом, вздохом выпуская его в воздух. - Смотри на меня, - шепчу и застываю, с упоением слушая его сбившееся дыхание. Мои пальцы, легко касаясь, скользят по следам моего недавнего вандализма, осторожно дотрагиваясь до обкусанных губ и едва заметным движением стирая с бледной теплой кожи густую красную каплю. Дышит, сердце бьется, кровь течет, зрачки на свет реагируют. Живой.       Капрал ловит мою ладонь, отводя от своего лица, и моргает, снова становясь собой прежним... равнодушным, отстраненным и непрошибаемым. - Я ничего не умею хорошо... кроме как убивать и возвращаться, - говорит почти мягко и, отпустив мою руку, отворачивается, поднимая глаза в серое дождливое небо. – Так что даже если я не вернусь... я вернусь.       Мы с капралом мокли под дождем, сидя перед запечатанной бутылкой, и молча смотрели, как плывут по небу мрачные грозовые тучи. Холодное зимнее солнце изранило все тело о крышу замка и обрызгало кровью заката влажные стекла и витражи. Оно умирало каждый день и как никто знало, что завтра – всегда новый день, в котором еще нет ошибок.