Моё зеркало

— Дай мне это, пожалуйста. — Нет. — Майтимо, пожалуйста… пожалуйста… я умоляю тебя, хоть на несколько часов… Майтимо сурово смотрит на брата. — Они не должны были позволять тебе доходить до такого состояния, — говорит он. — Должны были следить за тобой. Посмотри, во что ты превратился. Ты неделями ничего не ешь. Если бы я не вернулся оттуда, тебя в конце концов не стало бы совсем. Огромные серые глаза смотрят на него. Щёки втянуты, скулы заострились, запястья, наверное, можно охватить двумя пальцами. — Амрас, я сказал – нет! Амрас закрывает лицо руками. Потом тянется и робко поглаживает старшего брата по волосам. — Пожалуйста, Майтимо… Маэдрос снимает с шеи ключ и открывает ларец. Он достаёт из него серый свёрток, кладёт на стол и уходит. Амрас кидается к столу, дрожащими руками разворачивает грубую ткань. Там зеркало — простое, в простой оправе с узором из лёгких насечек, совсем непохожее на то великолепное, тяжёлое и сияющее, как ветвь великого Дерева, драгоценное зеркало, которое когда-то стояло в мастерской их отца. Но он и здесь. Амрас поправляет волосы и смотрит в зеркало. — Амрод… — говорит он. — Амрод… Здравствуй… Амрод… Амрод, поговори со мной… Лицо, отражённое в зеркале, тоже движется; Амрас просит: — Улыбнись мне… Ему кажется, что Амрод улыбается. — Вернись …

***

Мы близнецы. Сначала родился Амрас, а потом Амрод. Но это только так говорится. На самом деле мы одно существо. Когда мы родились, мизинцы на наших правых руках срослись. Мы словно бы потянулись друг к другу во чреве матери и так и не смогли полностью разомкнуть рук. И наша мать дала нам имя как одному существу — Амбаруссо. Она готова была согласиться с тем, что мы хотим быть вместе. Но не отец. Отец, со свойственной ему решительностью, разделил нас ножом. В результате у брата нет мизинца, у меня — мизинец без третьего, последнего сустава. Поэтому мать дала одному из нас имя Умбарто — «отмеченный». Я не уверен, различает ли нас мать. Я думаю, что различает, просто иногда она думает о чём-то своём, и как будто не видит нас. А вот отец различает нас всегда, почему — не знаю. Мы сидим на крыльце и во что-то играем руками: то ли просто в «ладошки», то ли в «колыбель для кошки», то ли пытаемся попасть друг другу по руке, пока другой её не убрал. Может быть, всё одновременно. Иногда Амрод шалит и цепляет меня за мизинец на правой руке. Нам страшно весело. Мы так выросли в последние три-четыре месяца. Каждый из нас видит перед собой самое любимое на свете лицо, и каждый счастлив за другого. Иногда один из нас тянется к лицу другого, отводя густые, тяжёлые рыжие локоны, чтобы они не лезли в глаза. Волосы у нас не такие длинные, как у Майтимо, но всё-таки доходят до середины спины. Вдруг к нам подходит отец. Лицо у него очень злое. — Тэльво! — кричит он. — Вставай и иди на кухню, сегодня ты должен чистить котлы. И перестаньте цепляться друг за друга! Отец счёл, что мы выросли. Мы знаем, что так было и с остальными. И на других он особо не обращал внимания, пока они были детьми; только потом начинал подчинять их себе. Нам кажется, что мы злим его особенно: злим тем, что так сильно любим друг друга. Отец ненавидит своих собственных братьев, и наша любовь вызывает у него опасения и недоверие. У отца свои причины не любить — ну или не полностью любить — каждого из нас. Майтимо он не любил за то, что он рыжий, как мать, а не тёмноволосый, как он сам. Нас, маленьких, он не жаловал и за рыжину, и за то, что нас двое. Потом отец внезапно обнаружил, что у Амраса с возрастом вроде бы чуть потемнели волосы, и Амрас, если верить его словам, стал его любимцем. Теперь нас постоянно разлучают; мы должны бежать в разные стороны, на разные этажи, стоять за верстаками в мастерской, не видя друг друга. Мы спим в разных постелях. Самое худшее — нас наказывают по отдельности. Кузен Фингон приносит нам огромную миску с ягодами: это подарок нам, нам двоим. Это такая мелочь, но мы безумно рады, что это только для нас двоих. Мы смеемся, кидаем ягоды в рот друг другу, пытаемся почти чёрным соком подвести друг другу глаза, нарисовать узоры на лбу. Сок немного щиплется, мы смахиваем слезинки, которые выступили от зуда в глазах и счастливого смеха. Врывается отец. Миска падает и разбивается. Нас охватывает дрожь. Отец хватает Амраса, тащит к двери, он спотыкается, его подгибающиеся ноги кажутся тонкими, как у птички. — Пойдёшь на чердак, просидишь там, пока не огранишь камень для перстня! — Я тоже? … — Сиди, — презрительно бросает отец, — он пойдёт. — Почему? — Амрас вырывается. — У тебя десять пальцев; ты хоть что-то можешь удержать в руках. Значит, ты и виноват, — отвечает отец. Мы столбенеем от его жестокости, и Амрас позволяет себя увести. Он всегда использует других, чтобы причинить нам боль. — Тэльво, отец попросил тебя сходить к дяде Финарфину, — говорит Макалаурэ. Его глаза панически мечутся между нами. Он близорук; отец слишком много заставлял его сидеть в мастерской, чтобы он не тратил время на музыку и пение. В мастерской много вредных паров; если брат попытается петь здесь, он потеряет голос. Брат не может нас различить. Наверное, от страха в глазах у него стало совсем темно. — Т-тэльво…? — снова повторяет Макалаурэ. — Что ты ждёшь? Возьми и выведи его за ухо, — говорит отец. Макалаурэ знает, что если он ошибётся, ему попадёт. Он молча, умоляюще смотрит нам в глаза. Но страдания сделали жестокими и нас. Мы тоже молчим и улыбаемся, держа руки за спиной. Отец вылетает из-за верстака; он буквально отшвыривает Макалаурэ и сжимает в кулаке волосы Амрода. Слышен странный звонкий скрип. Отрезанные локоны остаются в руке отца. Он разжимает руку. Они падают на пол, гаснут, как лучики, отрезанные от источника света. Я начинаю терять сознание и сползаю на пол. Глухо, всем телом я чувствую, как Амрод, шатаясь, выбегает из мастерской с тяжёлыми инструментами. Сегодня над нами сжалились. Мы вдвоём в ювелирной мастерской отца. Отец сейчас слишком занят, и мы должны помочь ему, заняться подготовкой золотой проволоки для дальнейшей работы. На столе стоит удивительное зеркало. Его принёс отцу кто-то из Валар или майар, я не знаю, кто. Но я знаю, что отца попросили сделать точно такое же. Тёплыми, розовыми отливами витых граней поднимаются по бокам зеркала золотые Иллуин и Ормал, великие Светильники, которых никто из нас никогда не видел; грани пары удивительных камней переливаются их древним светом, изображения огромных деревьев из золотого кружева ветвятся у подножия искрящихся золотых колонн. — Он не сможет такое повторить, — говорит Амрод и мы улыбаемся. Нам нравится, когда отец чего-то не может. Мы замираем; на нас из зеркала смотрим мы. Наши сердца болезненно сжимаются, мы полны наслаждения и счастья. Мы долго любуемся друг другом. — Если бы нас было четыре… — У каждого был бы свой Питьо и свой Тэльво. Мы смеёмся, придвигаемся ещё ближе к зеркалу. Наши щёки соприкасаются, и мы целуем свои отражения. Мои волосы слегка цепляются за оправу, Амрод выпутывает их. Амрод садится на высокий табурет у верстака. Я смотрю на него, затем опускаюсь перед ним, становясь на одно колено, смотрю в глаза, беру его за руку. Вид обрезанных, коротких волос, обнажённой шеи и плеч для меня мучителен; у Амрода вид маленького, обречённого, приготовленного к убою живого существа — зайчонка? .. оленёнка? .. Выглядит это так стыдно, так позорно, его словно раздели и выставили напоказ, а он покорно это выносит. — Я тоже обрежу волосы, — говорю я. — Бесполезно… отец тогда сделает с нами что-то ужасное… какой-нибудь шрам на лице или… это не поможет… ничто не поможет… На столе лежит резак для проволоки. Я хватаю его и прежде, чем Амрод успевает что-то сказать, лезвие разрезает моё тело. Брат протягивает руку, и моя кровь брызжет на его пальцы. Он не успевает мне помешать, мизинец с хрустом выламывается и падает на пол. — Теперь мы одинаковые, — улыбаюсь я. Я прикусил язык, и чувствую, как струйка крови течёт из уголка моего рта. — Совсем одинаковые… волосы — это неважно… — Да, — он хватает мою руку, обкручивает вокруг ладони чистые тряпки (они всегда лежат у рабочего стола). Мы соединяем руки, прикладываем их друг к другу; теперь они совпадают. Нам совсем не страшно. — Что у тебя с рукой? — спрашивает отец. Теперь мы по-настоящему боимся. Мы можем больше никогда не увидеть друг друга. Одного из нас могут отправить на Тол Эрессеа, к родственникам. Насовсем. Мы даже воображаем, что одного из нас могут послать обратно в Белерианд, к кому-то из родственников-синдар, хотя это совершенно глупо и невозможно; нам нечего делать в том краю, где царит тьма. — Собака укусила, — отвечает спокойно Амрод. — Да, — Келегорм неожиданно поддерживает нас. — Прости, отец, это моя вина — распустил собак по дому. За собаками Оромэ трудно уследить. Отец почти перестаёт мучить нас. Мы стараемся не сердить его, не смотрим друг на друга подолгу, не берём друг друга за руки. Мы боимся забираться в постель друг к другу, как раньше. Если отца нет дома, мы ложимся рядом на пол и прижимаемся друг другу, прикладывая вплотную руки, ноги, плечи. Каждый из нас сходит с ума от привязанности, от страха потери в присутствии второго. Это даже нельзя назвать любовью. Как будто из тебя вынули наружу лёгкие и сердце, и ты должен носить их при себе на руках, а если ты вдруг разожмёшь руки, тонкие жилы и сосуды порвутся, и ты перестанешь дышать. Время шло. Иногда мы думали — как нами хочет распорядиться отец? Мы будем всегда помогать ему в мастерской? Но заглядывать дальше мы боялись.

***

Теперь наши волосы снова одинаковой длины. Я знаю, что теперь он, пожимая мне руку, чувствует место, где нет мизинца. Я так рад этому. С ним спокойнее на этом шумном празднике. Мы не любим Валимар. Макалаурэ закончил петь; даже сквозь толпу я слышу, как он задыхается от усталости. Его восторженно приветствуют. Мы ничего не видим из-за спины Майтимо. Вдруг появляется отец; мне странно видеть его лицо — перед нами только чужие спины. Мы слышим музыку. Отец выдёргивает Амрода куда-то туда, крутит, я вижу только его волосы; меня охватывает паника. — Потанцуй с девушкой, Тэльво, — говорит отец весело. Он подводит к ней Амрода; я не вижу её лица, только несколько прядей волос и пышную лиловую юбку. Отец берёт руку Амрода под локоть и кладёт её куда-то туда, где тело девушки, — то ли на талию, то ли выше, он подталкивает Амрода и его уносит в танец. Я остаюсь один. Я понимаю, чего хочет отец. Старшие братья пока не женаты, но, видимо, одному из нас придётся жениться, поскольку отец может нас подчинить, только разлучив окончательно. Может быть, лучше мне жениться на этой девушке. Брат будет страдать меньше. Но нет, видимо, отец решил поскорее отсечь от семьи его, нелюбимого, оставив меня, «любимого» сына, в полном одиночестве. Мне дурно. Я физически чувствую, как Амрода от меня отрывают. Мне кажется, что на меня обрушился чудовищный нож, который режет меня сверху, отрезает мне лицо, вырывает наружу грудную клетку и я стою выпотрошенный, мои внутренности вывалились наружу и между мной и Амродом лужа крови, которая становится всё длиннее и шире, а брат уходит всё дальше, забирая с собой половину меня. Отец хлопает меня по спине. Он доволен. Мы бежим, дёргая друг друга за руки. Я смотрю на Амрода. Иногда я тащу его, иногда он меня тащит. Мы останавливаемся, у нас всё болит. Звуки Валимара почти замолкли. — А-амба-руссо… — одновременно выдыхаем мы. Оказавшись вдвоём, мы чувствуем одновременно счастье и отчаяние. Мы уходим вдвоём под огромное вишнёвое дерево — цветущее, ароматное, тяжёлое от росы. Ложимся рядом на траву, держимся за руки. Над нами облако цветов, пронизанное серебряным светом. Постепенно дыхание успокаивается; мы приподнимаемся, смотрим друг на друга и бросаемся друг другу в объятия. Мы оба уже не можем сдержать слёз. Мы сами не можем понять, почему мы плачем. Отец или Куруфин, наверное, убили бы нас насмешками; может быть, мы плачем именно поэтому. — Ну зачем так плакать, ничего же страшного пока нет, — говорю я. Он кивает. Мы смотрим друг на друга. Самое любимое, самое красивое лицо в мире. В глубине души только его я и считаю лицом; все остальные — братья, отец, все — кажутся мне какими-то призраками, отражёнными тенями; они одинаковы, как птицы или животные, лошади или кролики: ты научаешься различать их, но их морды никогда не станут для тебя лицами. Нам одновременно приходит в голову поцеловать друг друга; мы целуем друг друга в щёки, сначала робко, потом крепче и крепче. Откуда мы могли знать, что это так приятно? Никто не знает, что мы здесь; никто не увидит, никто не придёт, думаю я и мы снова и снова обнимаем друг друга, гладим друг другу руки, прижимаемся ещё ближе. — Амбаруссо… хватит, пожалуйста… — Я люблю тебя… я люблю только тебя. — И я люблю только тебя. Мы целуем друг друга в губы, потом ещё и ещё. И ещё. Я горю, одежда меня душит. — Не надо там трогать… отец может так нахлестать по рукам, если узнает… — Мы же ему не скажем… он не узнает… Нас охватывает непреодолимое наслаждение, мы перестаём видеть друг друга на мгновение. Всё на свете перестаёт существовать. У брата влажное лицо, ресницы мокры от слёз; лепестки цветов осыпали его белую, сияющую кожу, застряли в волосах, один даже на губах; я хочу снять его. Мы помогаем друг другу одеться, поправляем рукава, завязываем друг другу пояса. — Амбаруссо… может быть, мы когда-нибудь… — Амбаруссо… всегда… всегда… я не могу без тебя…

***

Тут раздаётся чудовищный грохот и всё погружается в тьму.