Моё зеркало

Мы мечемся в темноте, вцепившись друг в друга так, что потом на руках остаются ранки и глубокие царапины. Наконец, наши глаза различают свет факелов, мы бежим, падаем, встаём; теперь никто не удивится, что у нас влажная и мятая одежда. - Отец ищет вас, - говорят нам. Нам так страшно. Нам кажется, что теперь единственный свет в мире – это лицо отца. Мы тянемся к нему. Наши сердца умоляют его о прощении. Мы поднимаем в воздух наши мечи, которые кажутся такими лёгкими, и преданно смотрим на него. - Это всё из-за нас… - шепчет брат. Я потрясённо молчу. - О чём ты говоришь? - Всё это… вся эта тьма… Деревья… всё это из-за нас с тобой… потому что мы осквернили друг друга… так нельзя… мы осквернили всё кругом… это мы чудовище, - он прикасается к моему лицу рукой, прижимаясь тем местом, где был мизинец. - Но ты же знаешь… - я замолкаю. Я понимаю, но что мы можем сделать? Сказать отцу? Сказать - что? Мыслимо ли это ему рассказать про это? Объяснять, что всё произошло потому, что мы так хотели близко – слишком близко соединить наши тела? Даже если это так, разве для него это имеет какое-то значение? Я смотрю на брата, он понимает меня. Немыслимо.

***

Мы режем, колем, рубим и снова режем – с огромной силой. Мы в отчаянии, нам больше ничего не остаётся. Крики раненых доносятся словно издалека; кажется, что по-настоящему слышен только звук оружия, вонзающегося в тела; он чем-то похож на звук того ножа, перерезавшего толстую косу Амрода. Отец столько лет учил нас резать камни, стоять у горна, гнуть металл; слабые тела живых существ поддаются мгновенно – наши руки слишком сильны. В свете факелов я вижу знакомые черты. Амрас, которого несколько раз посылали сюда, вспоминает имя: этот светловолосый юноша с тонким носом и огромными, прозрачными голубыми глазами умеет работать по стеклу. Он не сражается, у него нет оружия: в его руках какая-то вещь – удивительная вещь из сине-зелёного стекла, которая сияет, как застывший в воздухе кусок прозрачной воды; это сосуд или светильник, которым он собирался только какие-то часы назад, когда Деревья ещё стояли, украсить пристань или один из кораблей, и эту вещь он теперь пытается спасти. Амрас наотмашь ударяет его по лицу мечом изо всех сил, потом ещё; с жутким криком юноша падает навзничь: его глазницы сломаны, разбиты, потухли, но окровавленные пальцы всё ещё пытаются сжать утраченную форму сосуда, который уже сокрушён серебряной рукояткой меча. Я наклоняюсь над ним с факелом, и брат мечом перерезает ему горло; синие и жёлтые огни горят в осколках на груди, как погребальный костёр. Мы оставляем его в темноте и бежим дальше; я оборачиваюсь, держа факел; синие огни вспыхивают в последний раз. - Принц! Принцы, пройдите сюда с нами, на главный корабль! – зовут нас. Нас? Принц? В доме Феанора было легко забыть о том, что мы – принцы нолдор. Наверное, только дед наш, Финвэ, никогда не забывал о том, кто мы. - Ну пойдём же, - говорит Макалаурэ. Корабль был новым, его ещё не обставили. Наша комната, наверное, лучшая здесь: светлая, тёплая, праздничная, из светлого нового дерева, которое переливается мягкими отблесками, словно улыбается нам. Здесь только ложе и под потолком светильник – стеклянный, с белыми, красными и зелёными панелями. - Постели нет, но у вас есть плащи, - заботливо обращается к нам Макалаурэ. Я неловко пытаюсь снять плащ; в спешке я криво его застегнул, ломая застёжку, и он не снимается. Старший брат с ласковым, весёлым вниманием смотрит на нас как в детстве, когда мы были его любимыми живыми куколками, и нам это так нравилось – ведь он такой добрый. – Давай я помогу тебе снять. Его длинные пальцы музыканта перебирают тёмно-зелёные складки моего плаща, словно струны арфы; он осторожно разгибает погнувшуюся булавку у броши, и я вижу, что между пальцами, у оснований у него засохшая буро-чёрная чужая кровь, которую он ещё не успел смыть. Мы ложимся рядом. Брат выходит, и осторожно закрывает дверь, как будто мы ещё маленькие и уже спим. Потолок украшен резьбой, такой похожей на ту, что была у нас дома: цветы, птицы и звёзды. Нас трясёт и даже тепло родного тела не спасает. Мы запускаем руки друг другу под рубашки, но это не помогает.

***

Идёт снег. Мы видим усталую фигуру Майтимо; он склонился над резными перилами бортика, и его ярко-рыжие волосы почти касаются льда на воде. - Он больше не увидит Финдекано, - шепчу я. – Мы никогда больше никого не увидим. Брат молчит. Мы подбегаем к другому борту корабля и видим в воде что-то белое – другого, более тёплого белого цвета, чем лёд. И не только белое. Там трупы. Это обломки другого корабля. - Не смотрите, - говорит Макалаурэ и тянет нас за рукава. Ему (да и Майтимо) всё кажется, что мы дети, - даже после резни, в которой мы убили больше родных и друзей, чем он. Треснувший обломок перил плавает в ледяной воде, на нём такая же резьба со звёздами и птицами, как в нашей комнате. На зазубринах сломанного дерева что-то поблёскивает: переливающийся обрывок лиловой ткани с серебряной вышивкой. Мы возвращаемся в нашу комнату. Слышен свист ветра; он всё усиливается, становясь похожим на рёв огня, а тяжёлые снежинки и льдинки с треском скачут по деревянной обшивке, словно раскалённые угольки в огромной печи. Я с усилием закрываю окошко; правая створка становится на место с трудом – уголок окна обледенел. Вчера Макалаурэ принёс нам ещё один плащ (мы подозреваем – свой собственный, но не отказываемся), но всё равно холодно. Фонарик светит тускло, качается, на наши лица ложатся зелёные тени. Брат обнимает меня с необыкновенной силой, словно хочет ранить или убить и затем отчаянно целует. Тусклый красный огонёк гаснет; я слышу его прерывистое дыхание. Вокруг качается вода, тьма и холод окутывают нас, лишая возможности думать. Мы словно дети в чреве мёртвой матери; нам не выбраться. Брат снова целует меня. Мы уже знаем, что братья так не целуются, и что братья так друг к другу не прикасаются. У него холодные, как лёд, руки; я с ужасом думаю, как же холодно его тёплым бокам, его горячим коленям от прикосновения моих замёрзших ладоней. - Не надо… пожалуйста… ведь один раз уже… - Почему?.. - Если отец узнает… так же нельзя… - Пожалуйста, пожалуйста… Амбаруссо… - мы оба плачем, - мы же в последний раз дома… завтра будет уже не дом… никогда… - Разве это дом? ... - Это хоть немножечко дома… Сначала он, потом я. Сначала он прижимает свои бёдра к моим, но я не женщина, ему некуда войти; он содрогается и замирает. Теперь я лежу на нём, я нахожу способ, я уже в нём, мы, наконец, вместе, мы – одно целое, хотя бы в эти несколько долгих мгновений; его грудь отчаянно напрягается в безмолвном крике, он вцепляется зубами в своё запястье, чтобы не закричать; я шепчу ему слова самой беззаветной, самой беспредельной любви, он отвечает тем же, всхлипывая, прерываясь, и так же, как я, раскрывая своё любящее сердце. С последним толчком наш корабль ударяется о берег. Мы замираем и тяжело дышим. - Дети ещё спят, наверное, - голос Майтимо за дверью полон жалости. - Должны были проснуться, - отвечает Макалаурэ. Наверху шум, разговоры, но он стучит в дверь так осторожно, как будто вокруг мёртвая тишина. – Питьо, Тэльво! Вставайте, мы на месте! - Да, - отвечаю я, надеясь, что мой хриплый дрожащий голос покажется им сонным. Кругом тьма. Предрассветный холод невыносим. Я иду к двери. Брат сидит на постели и смотрит на меня. - Пойдем? – спрашиваю я. - Нет. - Почему? - Я не хочу туда выходить. Я не хочу. Пожалуйста. Я не хочу. - Амбаруссо! – звучит далеко сверху голос Майтимо. - Нас зовут, - говорю я тихо. - Нас всё время зовут, - отвечает он. - Амбаруссо! – кричит отец и топает ногой по палубе у нас над головой. Из фонаря выпадает стеклянная пластинка. Я выбегаю, не оглядываясь; надеюсь, что брат пошёл за мной. Кругом темно; я вижу свет факелов. Отец что-то тихо говорит Куруфину, постукивая ладонью по перилам, тот кивает и улыбается. Я пригибаюсь, пролезаю под перилами и делаю то, что всё время хотелось сделать: спускаюсь вниз по якорному канату. Я прыгаю в воду. Здесь неглубоко: вода даже не доходит мне до пояса. Я иду к земле. Оглядываюсь: корабль белеет в темноте. Кругом ещё совсем черно; даже звёзд не видно. Я иду по берегу; мне не холодно. Всё было слишком недавно, я всё ещё ощущаю коленями, животом, грудью жар любящего и горячего тела. Это непохоже на Алквалондэ с его запахом лаванды и дерева, на Форменос с тёмными чистыми озёрами в серых скалах. Здесь пахнет гнилью и смертью; я ощущаю вонь мёртвых водорослей, под ногами всё время хрустят, как битое стекло, мелкие ракушки. Нас ждёт гибель на этой земле. Никто никогда никуда не вернётся. Мне пора идти. Моё сердце останавливается. Я слышу крики, визг, я бегу – перед глазами у меня огонь, снова огонь. Лучше бы навеки потеряться во тьме, чем такой огонь и такой свет. Дерево трещит, как кости, пепел оседает на сыром песке. Лают собаки, кони, которых нам удалось перевезти, переминаются на месте. Я вижу Келегорма, который пытается удержать бешено дергающихся псов, рядом с ним хмурый Карантир. Макалаурэ вцепился в свою арфу, прижимая её к груди, ветер словно пытается раздеть инструмент, сорвать с него ткань, в которую он завёрнут, добраться до струн. Волосы Майтимо вьются грозовым облаком; он смотрит в море. Куруфин держит отца под руку и улыбается. Я смотрю в море и мне кажется, что передо мной печь, горн, вывернутый наизнанку, брызжущий искрами, огонь качается на воде, словно смеясь над нею. - Атаринкэ, где мой брат? – обращаюсь я к Куруфину. Я не смею заговорить с отцом. – Где Амбаруссо? Наш корабль? ... Что... что происходит? - Я сжёг наши корабли, - говорит мне отец. Он, как всегда, сразу начинает злиться, когда кто-то из детей что-то у него спрашивает. – Я их сжёг, и больше никто мне не помешает. - Где мой брат? – Я вижу, что все, кроме Куруфина и отца, смотрят на меня с ужасом. Карантир глядит в другую сторону. - Он же не остался там… в комнате… на нашем корабле? - Наш корабль я поджёг первым, - отвечает отец. С ещё одним порывом ветра огонь взмывает вверх огненным столбом, и в нём исчезают, превратившись на несколько мгновений в чёрную огненную клетку, резные перила, борта, окошки, - всё рушится и угольные обломки быстро погружаются в воду вместе с моей жизнью и тем, что осталось от цветного фонаря у нас над головой. - П-питьо? – робко обращается ко мне Макалаурэ. Он притягивает меня к себе, пытается прижать к груди. Я не шевелюсь. Отец молчит, затем поворачивается к Куруфину, затем к Майтимо и начинает отдавать какие-то распоряжения. - Амбаруссо! – кричит он мне. Не стой, помоги увязать седельные сумки! - Отец! Что ты делаешь! – восклицает Макалаурэ. – Что ты с ним делаешь! Отец подходит к нам, Макалаурэ ещё сильнее прижимает меня к себе, я поддаюсь, ища у него защиты. - Что делаю я? Это ваша мать во всём виновата! Это она мне сказала, что всех детей в Белерианд я не привезу! Ты же сам слышал, как она это сказала! После рождения этих она словно помешалась, - продолжает отец. – Я хотел ещё детей! А она даже не хотела, чтобы я их разделял. Ещё и имя дала – «отмеченный». Надо было сделать так, как советовал Ингвэ: отнести их во дворец Валар, и пусть они бы решали, жить им таким или не жить. И я был бы им обязан за то, что они решили за меня! Но теперь я им ничего не должен! – Отец треплет меня по волосам; мне кажется – не любя, а словно подсчитывая: лошадь – одна, седло – одно, сумки – две, кинжала – два, сын – два... нет, один… – Теперь само решилось, кто из них «отмеченный», - бросил он через плечо, уходя и продолжая злиться. Макалаурэ держит меня; занимается рассвет, но перед моими глазами разливается чернота. - Это ты отмеченный, - не своим голосом шепчу я. Брат гладит меня по волосам, давит на затылок, вжимает моё лицо в своё плечо, словно боится, как бы я не сказал ещё чего-нибудь. Но я молчу.

***

Теперь я вижу тебя только в зеркале. Ты так бледен сейчас, любимый брат. Я чувствую жаркое пламя твоей любви – и одновременно я ощущаю другой огонь, жаркий, убийственный; у меня, у нас больше нет глаз, рук, рта, ты гибнешь. Мы должны были умереть вместе, и я умираю с тобой сотни раз. Я лежу и смотрю в зеркало. Я лежу на боку, моя правая рука подо мной, и я чувствую боль в суставе, в том месте, где был мизинец. Мизинец, который отрезал себе я… или который отрезал отец? Я не помню. Я вспоминаю объятия, взгляды, близость, касания рук – но я не знаю, помню ли я это или я просто слишком хорошо себе представляю, как это было для тебя; отделить твои чувства от своих я не могу. Это я или…. - Мой Амбаруссо, - Макалаурэ садится на кровать. Он протягивает руку к зеркалу. – Отдай мне это, пожалуйста. Майтимо, скажи ему, ну тебя же он слушается. Он слушается только тебя, так что хорошо, что ты снова с нами. Майтимо не отвечает. У него перед глазами снова берег, горящие корабли – и лучше бы это, потому что часто на пламя над кораблём накладывается другая картина. Они в мастерской отца. Амрас вдруг вскрикивает, и на этот крик накладывается какой-то непонятный, нечеловеческий звук; и огонь, и металлы иногда производят странные звуки, но этот ужасен. Да, кричит точно Амрас: у него на «укушенной» руке как раз повязка. - Что случилось? – Майтимо пугается за рыжего младшго брата. Куруфин презрительно усмехается. - Крысёнок в печь попал. Наверно, с балки упал, на шкаф перебежать хотел. Сразу в самое пекло. Майтимо подходит к ним, смотрит. Он видит в огне чёрный, уже не шевелящийся, к счастью, комок и чувствует – не такой уж резкий, но не менее жуткий – запах горящей плоти и шерсти. Запах горящего волоса. - Подыши воздухом, Питьо, - велит Майтимо Амрасу. – Давай, выйди. Майтимо совком выкидывает крысёнка в ведро. - Отдай зеркало, - говорит Майтимо. Брат поворачивается и смотрит на него. - Давай сходим к реке, - говорит Майтимо, вздыхая. Он хочет погладить брата по голове, но вспоминает, что правой ладони нет и неловко толкает его в плечо. – Оденься потеплее только. Майтимо и Макалаурэ закрывают за собой дверь. - Майтимо, я так давно хотел тебя спросить… - шепчет Макалаурэ. - Я тоже не знаю, брат. Только отец мог знать… Майтимо видел разницу между близнецами, когда они стояли рядом, и ему тоже казалось, что волосы Амраса чуть темнее, а теперь… Он и Маглор думают об одном и том же. После сожжения кораблей отец никогда не называл младшего по имени. Только Амбаруссо – они оба откликались на это имя. Питьяфинвэ? Телуфинвэ? Амрас? Амрод? Дверь в покои открылась, и Амбаруссо вышел на деревянную галерею, кутаясь в тёплый синий плащ. Его лицо слегка порозовело и казалось совсем юным. Майтимо обнял его. Макалаурэ невольно вздрогнул. Он вздрагивал каждый раз, когда видел младшего брата. Каждый раз с тех пор, когда в гавани Лосгара, гладя его по тёплому затылку, по мягким волосам, он увидел в свете последних вспышек пламени от догорающих кораблей, что эти волосы теперь – седые.