Девушка с номером 18.

Здравствуй, мой дорогой друг. Как поживаешь? Не грустишь? Я вот упиваюсь одиночеством, впитываю всю атмосферу тишины, какой не было всю мою недолгую и никчёмную жизнь. Почему я решила написать тебе? Довольно интересный вопрос, ведь я тебя даже не знаю. Ты не думай, что письмо у тебя в руках ошибочно попало к тебе. Нет, это не так. Раз в неделю я имею право написать письмо кому-либо. Увы, у меня есть лишь два листа, вырванных из тетради в клеточку, для одного письма. И я, спустя три года отказа от этого, решилась. Почему тебе? Почему не родственникам, друзьям? Потому что их у меня нет. Конечно, формально они есть, а вот в моём сердце их не существует... Тебе наверняка интересно, кто я и откуда пишу, что такого случилось, что я осталась одна. Я всё тебе расскажу, надо лишь немного подождать.

***

Такой уже привычный звук открывающейся ржавой решётки, сильно режущий слух, но в то же время привычный, наполняет всю комнату, считающуюся здесь самой просторной. Деревянный стул, такой древний, что кажется, будто бы при любом касании он развалится, режущая спину, металлическая, твёрдая кушетка с одной лишь простынёй сверху, маленький столик, практически сравнявшийся с полом. Но самая главная особенность этой комнаты - наличие небольшого окошка под потолком, который был, кстати говоря, достаточно высоким. Окно, дающее надежду каждому жителю этой комнатки на побег, на то, что когда-нибудь всё-таки солнечные лучи ослепят глаза, а синее небо будет беззаботно радовать самим собой. Какие же это красочные мечты! Местные всегда отличались особенной способностью красочно воображать. Если попросить их зарисовать все сны, все постоянно всплывающие в голове представления мира, природы, то мы получим самые интересные, красивые, необыкновенные картины. Многие заключённые здесь не видели внешний мир никогда. Тех, кто попал сюда лет, хотя бы, в десять, сразу же обдаёт лютой ненавистью со стороны старожил, которых ежедневно тошнит от этих четырёх, серых, нагоняющих грусть и вселенскую печаль стен. Новичкам не верилось, что такие тут абсолютно все, что они тоже со временем станут такими же ворчливыми. Они тщательно старались найти друзей среди своих. Но всё тщетно. В итоге они, как и ожидалось, становились злыми, эгоистичными тварями, жаждущими лишь вдохнуть свежий запах леса после дождя, которым понемногу забывался. Такой была и она. -Эй, Коллинс, - гнусный голос, ни капельки не изменившийся за многие годы пребывания девушки тут, будто оглушает. Настолько уши Рейчел отвыкли от людского голоса. - Давай шевелись и забирай свою еду! Ну вот, все надежды на что-либо большее в одно мгновение разрушаются. И кто ещё считает, что нельзя обидеть словами? Медленно поднимаясь, а затем двигаясь в сторону двери, она забирает скудный приём пищи, состоящий из двух кусков хлеба, куска сыра, колбасы и компота. Это не совсем тюрьма, но и райским местом это не назвать. И всё же нужно благодарить судьбу за такие обеды, что еда вообще есть. До этого исправительного лагеря, как его называют многие, Рейчел и не задумывалась о том, чтобы принимать какую-либо веру. Среди её сверстников был моден атеизм. Но кто же мог подумать, что лишь на второй неделе заключения все эти нормы и представления о жизни полетят прочь, сломаются и испарятся к чёртовой матери? Один бог знал, и теперь Коллинс в него верила. Она не знала ни одной молитвы, она не читала Библию. Вместо этого она целыми днями сочиняла свои молитвы. Она составляла свою историю. Просыпаясь каждый день в проклятой комнате, ей не оставалось ничего, кроме мечтаний. Лишь на них сейчас держалась вся её жизнь, такая никчёмная и ненужная ровным счётом никому. В мечтах она могла делать что угодно, это было её личным миром, куда посторонним вход воспрещён. Она могла хоть летать здесь, и никто не скажет, что это безумие. Никто ни слова не скажет, потому что никого не будет... Вот бы и в реальной жизни так было. -Эй, Рейчел, - слабый огонёк надежды снова разжёгся внутри девушки. - Жди пополнения, восемнадцатая, - ухмыльнулся охранник своей всё такой же противной улыбкой и ушёл, оставив Коллинс стоять в непонимании и удивлении. И как же может быть так, что в одну такую комнату поселят двоих? Ох, хоть бы из этого не вышло ничего плохого, хотя душа предчувствовала недоброе.