Just Married / Просто женаты

– Согрелся? – спросил Донхэ, сжимая во все еще дрожащих руках огромный стакан с ароматным горячим глинтвейном, который им налили после прыжка и прямо тут же усадили на расстеленный на бетоне теплый плед, чтобы парни могли прийти в себя. Впрочем, для начала им пришлось со смехом отлепить от Хёкджэ Донхэ, который обнимал своего мужа так отчаянно крепко, словно боялся, что тот снова спрыгнет вниз, но в этот раз без страховки. – Немного, – булькнул куда-то прямо в стакан Хёкджэ, глядя на начинающий наливаться красными красками закат где-то вдалеке, за Нью-Йорком. – Тебе понравилось? – в который раз спросил он, разворачиваясь лицом к Донхэ. Хёкджэ прекрасно знал ответ на этот вопрос, потому что… потому что тот дикий восторг и страх, что он увидел в глазах Донхэ, когда они снова оказались здесь, на этой площадке, его горячие объятия и бессвязный шепот говорили все за него. Но Хёкджэ почему-то все равно снова и снова спрашивал Донхэ, словно боясь, что тот может передумать. – Даже больше, чем понравилось… – тоже глядя на закат, задумчиво протянул Донхэ, совершенно естественно, словно так и надо, обнимая Хёкджэ свободной рукой и притягивая его поближе к себе, ведь это была насущная физическая необходимость – чувствовать его тепло рядом, знать, что он вот тут, здесь, а не болтается где-то в пустоте. – Я и не знал, что мне могут понравиться подобные вещи… – Ты просто никогда не пробовал, но если попробуешь раз, то остановиться потом сложно, – усмехнулся Хёкджэ, чувствуя себя странно спокойно. Все еще бушующий в крови адреналин заглушил все переживания и эмоции, снимая напряжение последних дней и даря Хёкджэ ощущение странной легкости, за которым он всегда так гнался. – Говоришь, как старикашка, который каждый день сигает с этого моста, – хмыкнул Донхэ, не удержавшись от небольшой колкости, за что тут же получил болезненный тычок в бок. – Ну, у меня-то опыта побольше, чем у некоторых, – фыркнул Хёкджэ, пытаясь напустить на себя обиженный вид, но его настроение было слишком хорошим сейчас, и он был слишком влюблен в этот мир и, кажется, в человека, сидящего рядом, чтобы портить такой момент. – Ты думаешь, что я забыл, что это твой второй прыжок? – вскинул бровь Донхэ, разворачиваясь к своему возмущенному мужу. – Второй прыжок с этого моста, – рассмеялся Хёкджэ. – Я увлекаюсь этим с шестнадцати лет, и, поверь, в моей жизни было не два прыжка, – все продолжал хихикать он, глядя на ошарашенное лицо Донхэ. – С шестнадцати лет? – изумленно переспросил парень, не веря своим ушам. – Ну да, пока кто-то протирал штаны в библиотеках и готовился к поступлению в Гарвард, кто-то наслаждался жизнью на полную катушку, поэтому ты по сравнению со мной еще птенец, – не мог успокоиться и перестать смеяться Хёкджэ. – Кто тут еще птенец, на себя посмотри, – поддавшись странной эйфории, Донхэ тоже рассмеялся, чувствуя себя абсолютно счастливым. – И какие же у тебя еще есть экстремальные хобби, о которых мне следует знать? – невинно поинтересовался Донхэ, смахивая с глаз выступившие слезы, когда они наконец-то смогли успокоиться. – А это я могу рассказать тебе только за ужином, – хитро улыбнулся Хёкджэ, поднимаясь со своего места и протягивая руку мужу. – Хватит сидеть на месте, у нас с тобой на сегодня еще есть планы… Он и правда еще так много запланировал на этот вечер: сводить Донхэ в свой любимый вегетарианский ресторанчик, затерянный в Бруклине, и показать ему, что вегетарианская еда тоже может быть вкусной; дать ему попробовать свое любимое вино, которое обязательно нужно пить на крыше старого не засыпающего даже ночью небоскреба, любуясь начинающими зажигаться огнями; а затем отправиться в небольшой клуб все в том же Бруклине, где ночь напролет выступают никому не известные, но такие талантливые барды и подают дешевый виски и вонючие творческие сигары с совершенно особым привкусом свободы. Хёкджэ сегодня вечером решил без стеснения открыться Донхэ, целиком и полностью, довериться ему хотя бы один раз и посмотреть, что из этого выйдет, чтобы поставить ему окончательный диагноз и решить, что дальше делать со всем этим. Он рассказывал, бесконечно много рассказывал о себе, о том, что ему нравится, а что – не очень; он показывал самые дорогие своему сердцу места и… делился ими с Донхэ. Делился так, как не делился ни с кем и никогда, погружая его в свою жизнь и позволяя своему мужу узнать, что представляет из себя Ли Хёкджэ на самом деле. Ли Хёкджэ, какой он есть, без наигранности, притворства и прикрас, даже не подозревая, что с каждой рассказанной историей, с каждой открытой тайной и озвученным воспоминанием, с каждой разделенной на двоих секундой и чувством он все больше и больше восхищает Донхэ, который весь вечер не мог оторвать взгляд от этого совершенно невероятного парня, мужем которого ему посчастливилось стать, и прямо здесь и сейчас влюбляет в себя своего мужа все и сильнее. Донхэ всегда считал себя достаточно незаурядной и интересной личностью, но сейчас… На фоне Хёкджэ и на фоне того, как остро тот чувствовал этот мир и эту жизнь, стремясь распробовать и выпить ее до дна, каждый ее момент, словно боясь не успеть сделать что-то, он чувствовал себя самым обычным, самым серым и приземленным в этом мире человеком, который был уверен, что живет полной жизнью, и которому вдруг показали, что представляет из себя на самом деле этот мир. Учеба, работа, светские мероприятия, ночные клубы, череда любовников и любовниц разной степени красоты и развратности, финансовые показатели, сводки и отчеты, публикация интервью и фото на обложке Forbes, выступления на конференциях и разработка новых стратегий развития бизнеса… Донхэ впервые всерьез задумался: а имело ли значение все это? Нет, конечно, он любил свою работу и гордился своими достижениями, но вот все остальное… Разве было в его жизни еще что-то значимое и настоящее, кроме работы? Верные и безбашенные друзья? Невероятные приключения и путешествия? Незабываемые воспоминания? Была ли вообще его жизнь? У Донхэ внутри возникло странное ощущение, что он потратил свое время зря, столько времени – и все впустую, и он бы разозлился сам на себя за такую очевидную глупость и слепоту, если бы не Хёкджэ, который, словно прочитав мысли своего мужа, взял его за руку и ни с того ни с сего пообещал внезапно погрузившемуся в мрачные мысли Донхэ, что они обязательно все наверстают. Вместе. А сейчас… сейчас у них впереди было еще одно место, куда Хёкджэ хотел бы сводить Донхэ. Последний пункт в их сегодняшнем свидании. Последняя тайна, самая тщательно хранимая тайна Хёкджэ, которую он все-таки решил раскрыть своему мужу. И будь что будет… – Зачем мы приехали сюда? – Выбравшись из такси, Донхэ удивленно смотрел на знакомое здание в жилом районе Нью-Йорка. Та самая студия, из которой больше месяца назад он забирал больного Хёкджэ. – Я хочу рассказать и показать тебе что-то, – загадочно улыбнулся Хёкджэ и потянул Донхэ в студию вслед за собой, в очередной раз поражая супруга своей настойчивостью и напором. Хёкджэ и сам удивлялся себе: еще никогда и ни с кем, кто ему бы нравился, он не вел себя так... открыто и смело, но Донхэ... Донхэ был исключением из всех его правил. И Хёкджэ не просто был готов, а ему хотелось сделать все это для Донхэ, позволить ему узнать себя и... посмотреть, что из этого выйдет. – Что? Это же студия твоих друзей? – Оказавшись в теплом помещении, Донхэ внимательно осматривался, убеждаясь, что с прошлого раза в этом творческом бедламе ничего не изменилось. – Они же не будут против, что мы вламываемся вот так? – на всякий случай уточнил Донхэ, потому что теперь он понимал, что с его мужа вполне станется с легкостью проникнуть в чужую собственность и сделать вид, что это нормально. – Нет, не будут. Раздевайся, – скомандовал Хёкджэ, включая кофемашину. – Кофе будешь? – на всякий случай спросил он и, разливая кофе по пластиковым стаканчикам, потому что чистая посуда, как всегда, закончилась еще вчера, осмотрелся по сторонам, собираясь с силами, чтобы переступить последнюю грань. – Так зачем мы сюда приехали? – Взяв стаканчик с кофе из согревшихся рук Хёкджэ, Донхэ продолжал с любопытством осматриваться по сторонам. Даже несмотря на жуткий бардак, в студии было очень уютно, и она смутно напоминала Донхэ что-то, но вот что… Он никак не мог подобрать этому чувству верное определение. – Я хочу сыграть тебе, идем, – Хёкджэ с улыбкой пригласил удивленного Донхэ в комнату для записи, включая свет и поудобнее устраиваясь за старым потертым синтезатором, который вполне можно было назвать концентратом его вдохновения, потому что уже много лет все новые мелодии Хёкджэ записывались именно на нем, и даже одно простое прикосновение к его шероховатым от времени клавишам заставляло сердце композитора трепетать. Не обращая внимания на замерзшего в дверях комнаты Донхэ, который не понимал, зачем им нужно было ехать сюда, в эту студию на окраине Нью-Йорка, чтобы поиграть на синтезаторе, если дома у них стоит прекрасный рояль, Хёкджэ осторожно пробежался пальцами по клавишам и, нажав кнопку записи, следуя своему странному наитию и настроению сегодняшнего вечера, начал наигрывать мелодию, которая уже два часа буквально разрывала его изнутри. Сначала робкая и неуверенная, словно боящаяся прозвучать вслух, с каждым аккордом, с каждой нотой, с каждым вдохом исполнителя она звучала все громче и глубже, затягивая в свой головокружительный водоворот и выпивая воздух до дна, заставляя задыхаться от внезапно нахлынувшего потока чувств, которые сокрушительной волной сбивали с ног и выбивали из головы все, оставляя после себя лишь звенящую пустоту и легкость, как после прыжка с моста. Точно так же. В какой-то момент Донхэ, увлеченный этим музыкальным вихрем, потерял счет времени, и еще пару минут изумленно вслушивался в тишину студии, не веря в то, что мелодия уже перестала звучать. – Что это было? – шепотом спросил он у развернувшегося к нему лицом какого-то неестественно напряженного, словно ждущего приговора Хёкджэ. – Музыка, – нервно улыбнулся парень. – Чья она? – Донхэ очень плохо разбирался в музыке, но ему показалось кощунственным сейчас, что он не знает, кто ее автор, и что он никогда не слышал ее прежде. Слишком потрясающая, чтобы пропустить ее. А может быть, она просто идеально попала в его сегодняшнее настроение и это ее главный секрет? – На самом деле, – Хёкджэ закусил губы, сжимая в руках край толстовки, словно она чем-то могла помочь ему, – это то, что я хотел тебе рассказать… Дело в том, что это не студия моих друзей, вернее, это помещение арендуют мои друзья, чтобы родители не узнали, но эта студия… она… – сбивчиво объяснял до крайности нервничающий Хёкджэ, у которого в этот такой важный момент почему-то путались и мысли, и слова. – В общем, она моя. Для меня то есть. И эта музыка… моя… То есть я написал ее. Я пишу музыку, да... – к концу фразы он говорил практически шепотом, с отчаянием глядя на Донхэ и не зная, какой реакции ожидать от своего мужа. Когда он произнес все это вслух, идея со свиданием, со всеми признаниями и разговорами показалась ему такой глупой, что он готов был провалиться под землю от стыда и уже морально приготовился к тому, что Донхэ посмеется над ним и обольет привычным потоком насмешек и болезненных подколов. – Это правда написал ты? Действительно ты? – Донхэ неверяще смотрел на как-то сникшего и побледневшего Хёкджэ, не веря своим ушам. – Но ты же говорил, что ты не… – начал было Донхэ, стараясь хоть как-то осмыслить услышанное, но Хёкджэ резко перебил его, прекрасно понимая, о чем речь: – Я соврал. Прости, – тяжело вздохнул он, опуская взгляд в пол и чувствуя, как щеки и уши начинают пылать от стыда. И чувствуя себя маленьким ребенком, которого мама застукала за воровством конфет. – Значит, ты пишешь музыку. Здесь. – Донхэ жизненно необходимо было произнести это вслух, чтобы эти слова приобрели для него хоть какое-то подобие реальности. – И то, что ты играл сейчас, – это тоже твоя музыка… – восхищенно выдохнул он, глядя на поникшего композитора-врунишку, который даже не смотрел на него. – Потрясающе, – вынес свой вердикт Донхэ, в один шаг оказываясь рядом с Хёкджэ и присаживаясь перед парнем на корточки. – Это просто потрясающе… – Что? – изумленно вскинулся Хёкджэ, поднимая голову и глядя в полные восхищения глаза своего мужа, который внезапно оказался слишком близко к нему. И это все было слишком хорошо, чтобы быть правдой. – Я говорю, что твоя музыка, что она… невероятная. Как и ее создатель, – улыбнулся Донхэ, сжимая дрожащие пальцы Хёкджэ в своих руках. У Донхэ ни на секунду не возникло сомнений в том, что это правда и эту восхитительную мелодию написал Хёкджэ, в этой самой студии, потому что они – и мелодия, и студия – так сильно были похожи на него, что даже слепой рано или поздно увидел бы это сходство. Вот и Донхэ увидел. Не без помощи, но все-таки увидел. Только вот одна маленькая деталь никак не могла дать ему покоя: – Но почему ты скрываешь это? – нахмурился Донхэ. – Скрываю? – нервно улыбнулся Хёкджэ, дергая плечом и не зная, подходящий ли сейчас момент, чтобы рассказать о том, что уже столько времени тяготит его, но раз уж он сегодня решил быть откровенным, то… Он как на духу выпалил Донхэ не слишком душещипательную историю о том, что заниматься композиторством и музыкой ему запретили родители сразу по возвращении из Лондона, решив, что Хёкджэ хватит заниматься всякой ерундой и пора уделять внимание более серьезным вещам. Он старался рассказывать это как можно более спокойно, и лишь то, с какой силой и отчаянием он сжимал руки Донхэ, выдавало, насколько сильно Хёкджэ до сих пор задевает этот запрет, ведь он был единственным препятствием, единственным черным пятном, стоящим между ним и музыкой. И даже сейчас, создавая и играя, он каждый раз чувствовал себя преступником, преступающим закон, придуманный его родителями специально для Хёкджэ. – Я не совсем понимаю... Зачем им запрещать? – растерянно пробормотал Донхэ, пораженный той глухой болью, что он увидел в глазах Хёкджэ. Болью, которая всегда была там, но… он так тщательно скрывал ее, как и многое другое, что разглядеть ее было практически невозможно. – Потому что это не соответствует статусу мужа президента холдинга DnE, – грустно улыбнулся Хёкджэ, качая правой ногой и вспоминая все нотации отца и матери по этому поводу. – Я должен заниматься более серьезными и нужными вещами… – Это какими же? – прищурился Донхэ, чувствуя, как внутри вспыхивает странная злость. Интересно, что бы он чувствовал и делал, если бы родители запретили ему заниматься любимым делом, запретили руководить холдингом и заниматься бизнесом? Ему было даже страшно думать о таком и о том, чем бы он смог заполнить эту пустоту. – Бизнесом, клубом, благотворительностью, браком… – продолжал грустно улыбаться Хёкджэ и, высвободив свою руку из пальцев Донхэ, осторожно погладил мужа, выглядящего таким расстроенным и растерянным, по щеке, наслаждаясь этим теплом и мимолетной лаской. – Это все глупости. Я не вижу связи… – пробормотал Донхэ, который и правда не видел логики в том, почему Хёкджэ не может заниматься музыкой. Не соответствует статусу – чушь. Полная идиотская чушь. И как можно заставлять человека делать то, что ему не нравится? Ведь эта глупость сродни насилию и… Нет, Донхэ решительно не понимал этого. – Я тоже, но… – пожал плечами Хёкджэ, который столько лет старался свыкнуться с этой мыслью, но она все равно была противоестественной для него. Не заниматься музыкой для него было тем же самым, что перестать есть, спать, или дышать. То есть то, что приведет в конечном итоге к смерти. А ведь он пытался, искренне пытался бросить. Он три месяца не касался клавиш и струн, но потом… срывался, потому что музыка все равно всегда звучала внутри него, и с этим ничего нельзя было поделать. Как и со странным приливом нежности, который Хёкджэ сейчас испытывал к своему мужу. И к тому, что Донхэ нравился ему несмотря ни на что. Со всеми его недостатками, порой отвратительным поведением, жутким характером и циничными взглядами на жизнь. Он просто нравился ему. И все. Донхэ для Хёкджэ был чем-то сродни музыке, когда ты любишь всю мелодию целиком и не можешь составить список рациональных причин, почему ты любишь ее – не за хороший ритм и такт же, не за специфический набор нот и гармонию композиции, а просто любишь, и все, без всяких на то причин, хотя хороший ритм и такт и гармоничная композиция лишь укрепляют уверенность в своих чувствах, но… Любую музыку можно отшлифовать и довести до совершенства, как и любые отношения. И после сегодняшнего вечера, после того, как Донхэ позволил Хёкджэ открыться, выслушал и принял его таким, какой он есть, после того, как он после всех его девчачьих откровений и излияний не стал насмешничать, а лишь пообещал: «Мы обязательно что-нибудь придумаем и сделаем с этим» – так искренне, что просто невозможно было не поверить, закрепляя свое обещанием осторожным, восхитительно нежным поцелуем, Хёкджэ безвозвратно понял, что у их мелодии точно есть шанс зазвучать, просто нужно немного поработать над ней.