Интермедия
25 июня 2025 г., 20:41
Лазарет пах солодкой и камфорой, дёгтем, спиртом и бинтами — строго говоря, всем тем, чем пахнет болезнь. Фаэтон помнил, что доктор велит часто проветривать комнаты, чтобы свежий воздух поступал к больным, но за ширмой, в углу, где лежал на своей койке Оспа, окна не было. Оспа был всегда очень слаб и легко простужался, быстро замерзал, и доктор опасался, что распахнутое настежь окно лишь усугубит его самочувствие. Поэтому рядом с его постелью царила духота и особенно едкий больничный дух.
Сам Оспа, тоненький и какой-то тщедушный, как будто сливался своею бледностию с простынёй, на которой лежал. Из-под одеяла виднелась только его голова да тонкие руки — казалось, он ещё похудел с момента их прошлой встречи. Оспа спал, вздрагивая во сне, и Фаэтон боязливо подошёл ближе.
— Не бойся, маленький Сварожич, — шепнула ведьма-Спичка, стоя у входа в лазарет. — Ты не заболеешь, потому что уже излечится от этой хвори, а в твоём кармане лежит самый сильный амулет, который я смогла сделать.
Фаэтон кивнул. Он боялся не заболеть — его мучил совсем другой страх. Страх того, что у них со Спичкой ничего не получится, и Оспа не выживет. Или другой — что вот-вот появится доктор или кто-то из монахинь и не даст им закончить начатое. Было бы чрезвычайно обидно быть наказанным, но не успеть помочь другу. Вот если накажут, когда Оспа уже будет в безопасности, — это совсем другое дело.
Спичка дала Фаэтону маленький тканый мешочек с истолчёнными травами. Она сказала, что могла бы и сама отдать его Оспе, но Оспа не знал новую обитательницу Дома, и, мало того, Фаэтон считал своей обязанностью повидать друга. И, конечно, не хотел, чтобы в случае, если их застанут здесь врасплох, Спичка понесла наказание за его просьбу. Каким бы принцем он был после этого? Самым безответственным на свете, это уж точно.
— Оспа! — прошептал он одними губами, зная, что друг спит очень чутко. — Оспа, дружище!..
Большие глаза на худеньком Оспином лице мгновенно открылись, словно он только и ждал появления Фаэтона. Робкая улыбка его сияла тихой радостию от их встречи, но когда Оспа попытался что-то сказать, приступ удушающего кашля оборвал его на полуслове.
— Молчи, мой добрый друг. Я так рад видеть тебя, так рад, что ты жив!.. Мне нельзя быть здесь, но я пришёл, потому что хочу попытаться помочь. В нашем королевстве, Оспа — ты только не бойся! — появилась самая настоящая ведьма, и она сделала целебное снадобье, чтобы ты поскорее вернулся и смог играть с нами! Оно здесь, в этом самом мешочке! — Фаэтон бережно взял руку Оспы и вложил в его ладонь мешочек с травами. — Тебе нужно будет добавлять щепотку этого в каждый свой завтрак, обед и ужин. Ведьма сказала, что поначалу вкус будет отвратительным, но затем ты привыкнешь. Как, например, к перцу и лавровому листу в супе! — возбуждённо и радостно говорил принц Домовного королевства.
— Тебе не стоило… — начал было Оспа, но Фаэтон не дал ему докончить фразу.
— Пожалуйста, верь мне! — шепнул он. — Ведьма — её зовут Спичка — она здесь, ждёт меня, и нам надо уходить, пока взрослые не появились. Она пообещала, что ты выздоровеешь, и Сказочница тоже! А теперь спи. Покойной ночи! — он вновь сжал бледную и горячую Оспину ладонь, и тот слабо улыбнулся. В ту ночь он так и не уснул, и причиной тому стал не только визит принца Фаэтона с ведьминым лекарством, но и ещё одно удивительное событие, за которым, несмотря на свою слабость, Оспа наблюдал из-под своего одеяла. Он даже, в надежде почувствовать себя лучше, насыпал щепотку загадочного порошка на кусок хлеба, оставшийся у него после ужина, и как знать — может, ведьмино снадобье и в самом деле помогло.
***
Фаэтон и Спичка очень тихо покинули лазарет. Их путь в свои спальни лежал через парадный вход в Дом, где в холле громоздились большие колонны. Ночью здесь никого не должно было быть, однако сейчас из холла доносились какие-то звуки. Кажется, стучали в большую входную дверь, и Фаэтон, не раздумывая, схватил Спичку за руку и утащил её под лестницу, чтобы их никто не заметил. По лестнице, держа в руке лампадку, семенила одна из сестёр-настоятельниц — кажется, Урсула. — Давай посмотрим, кто это пришёл! — шепнула Спичка. Вдвоём они осторожно выглядывали из-за лестницы, и хотя видно было плохо, когда сестра Урсула отперла тяжёлую дверь, за нею Фаэтон углядел силуэт тощего мальчишки. — Пожалуйста, прошу вас! Моей сестре очень плохо, нам нужен лекарь… У неё переломаны кости, и мы… Помогите… — И он заплакал. Фаэтон разглядел, что за спиной у мальчика были носилки: он волоком нёс на них хрупкую девочку. Они со Спичкой переглянулись. Фаэтон смутился: в Дом уже очень давно не приходили новые дети. Тем более, так, чтобы они сами постучались в дверь. Или так, чтобы матушка Анна приводила их за руку, как эту рыжую девочку, ставшую придворной ведьмой Его Высочества. Почему-то хотелось связать эти два события, хотя он и не уверен был в правильности своих мыслей. У Спички в глазах заиграли бесенята. Она явно намеревалась узнать, откуда пришли дети, что стояли на пороге, и в нетерпении тянула Фаэтона за рукав. Фаэтон терзался сомнениями. Его мучило любопытство, и до дрожи в коленках хотелось разузнать побольше: кто эти дети, откуда они, станут ли они новыми воспитанниками в Доме призрения?.. Ведь если да, то они тоже станут подданными его королевства, а он должен заботиться о своих подданных. А чтобы заботиться о них, он должен хоть что-то о них знать. Мелькнула мысль, что о Спичке он знает слишком мало. С другой стороны, Спичка не выглядела как девочка, о которой нужно заботиться. Она была пугающей, говорила порой странные вещи, называла ребят чудными именами, но одно Фаэтон понимал точно: Спичка — очень добрая девочка. Она вмиг согласилась помочь Оспе и изготовила смесь из трав, часть которых хранилась в ладанке на её шее, а ещё часть обнаружилась на кухне в баночках со специями. «Мне нужно будет добыть новых лекарственных растений, чтобы я могла засушить их и помогать всем дальше», — заявила она, и теперь во время прогулок все подданные Домовного Королевства приносили Спичке всевозможные веточки, ягодки и листочки. Спичка снова коснулась его рукава и прижала к губам указательный палец: молчи, мол. Неслышной тенью проскользнула ближе к парадной двери, где уже суетились взрослые. Сестра Урсула позвала на помощь, и теперь вокруг прибывших ребят хлопотали монашки и доктор. Фаэтон с трудом мог разобрать, о чём они говорят, но догадывался, что доктор велит отвести мальчика и девочку в лазарет — раз уж у той какие-то сложные переломы. Но в лазарете был Оспа, больной страшно заразной хворью… Значит, не в лазарет? Доктор и одна из монахинь взялись за носилки с девочкой. Мальчик, её брат, бежал за ними, быстро перебирая ногами и не реагируя на строгие уговоры сестры Урсулы идти с нею. Спичка возникла рядом с Фаэтоном в одно мгновение и поманила следом. И он, переборов сомнения, устремился за ней. К удивлению его, направились они не за доктором и новоприбывшими ребятами, а в сторону спален. Фаэтон вопросительно взглянул на Спичку, когда она остановилась у расходящегося в разные стороны коридора. — Мальчик сказал, девочка упала с большой высоты. Они идут в лазарет, — шепнула придворная ведьма. — Нам там делать нечего. Заметят — опять на горох поставят, — насупилась она. — Но как же в лазарет? Там ведь Оспа… болеет. — Мне показалось, ту девочку определят в большое помещение, а Оспу изолируют за ширмой… Но мне думается, что Оспа уж никого не может заразить. — Отчего? Твоё снадобье так быстро действует? А что, если он примет его лишь утром? — Моё снадобье не настолько волшебное, глупый Сварожич. Просто когда болезнь слишком долго сидит внутри у человека, это значит, что никто другой её не интересует. — Вздор! Весь Дом переболел, эта напасть может заразить кого угодно. Надеюсь, доктор знает, что делает… — Как скажешь, твоё высочество. Но девочка и её брат будут в безопасности, я точно знаю. И твой маленький друг — тоже. Ты ведь уже раз доверился ведьме — доверься и теперь, — и она упорхнула в женское крыло.***
Снова хлопнула дверь лазарета. Оспа, в возбуждении не могший сомкнуть глаз, приподнялся в подушках, из-за своей ширмы всматриваясь в лучик света от зажжённой лучины. Он понадеялся было, что это принц Фаэтон вернулся скрасить его одиночество, но нет: лучину держала монахиня. У двери происходила какая-то суета: Оспа услышал голоса доктора, монахинь и ещё чьи-то — детские. Неужели кто-то из воспитанников приюта захворал? В последние дни Оспа оставался в лазарете совсем один: лишь доктор навещал его, не проявляя, впрочем, слишком уж большого участия. Этот добрый господин, конечно, стал для мальчика самым близким из взрослых в Доме призрения: так часто ему приходилось заботиться о вечно больном Оспе, чья жизнь, говорили, постоянно висит на волоске. Наверное, Оспа до сих пор не помер только из-за того, что приютский лекарь был по-человечески добр к нему, — другой, который приходил в их с родителями крохотную квартирку там, снаружи, говорил, что мальчик непременно помрёт уж совсем скоро. При мысли о родителях в горле встал горячий комок, и глаза защипало. Вдвойне обидно стало при мысли о том, что здешний доктор, едва ли не заменивший ему отца, с начала эпидемии почти не проводил с Оспою времени. Он был слишком занят исцелением других больных детей, да и сам был болен некоторое время назад. Но теперь приют шёл на поправку, в лазарете тосковал один Оспа и очень ждал внимания и заботы, хотя ни за что не признался бы в этом ни одной живой душе. Он вгляделся в происходящее у входа и смог разглядеть носилки, на которых в лазарет внесли ребёнка и переложили на кровать. Услышал, как доктор отпустил сестёр, увидел, что тот зажёг лампаду и принялся проводить осмотр. Разглядел в углу ещё один детский силуэт. — Раз ты отказался идти с сестрою Урсулой, то должен рассказать мне, что произошло, мой мальчик, — строго велел доктор. — Присядь, не бойся. Чтобы я мог помочь, мне нужно представлять картину случившегося. Ребёнок робко придвинулся ближе и заговорил сбивчиво и сумбурно. По голосу Оспа решил, что тот едва сдерживает слёзы. Ещё он решил, что мальчишка хочет оставить в тайне какую-то информацию — слышно было плохо, но суть Оспа уловил: этот мальчик со своей сестрой попал к какому-то нехорошему человеку. Тот их поколачивал, и они сбежали. И сестра мальчика почему-то упала с большой высоты. Это было самое скомканное место в рассказе мальчика, и доктор хмурил брови, явно понимая, что тот недоговаривает. Девочка на койке ничего не говорила, только постанывала иногда и звала своего брата. Кажется, она была в сознании, но слишком слаба, чтобы отвечать на вопросы. Приютский лекарь был человеком деликатным и потому не стал давить на мальчишку, выпытывая подробности трагедии — а случившееся было для этих детей трагедией, это ясно. — С какой высоты она упала? — лишь уточнил он, выискивая что-то в ящиках своего стола. Мальчик смешался и невнятно ответил, что высота была, несомненно, больше, чем здание приюта. Но упала девочка, мол, на что-то мягкое, и сгруппировалась, — он даже распластался на полу, чтобы продемонстрировать, как. Доктор задумчиво пригладил острую бородку и принялся снова хлопотать над девочкою, а Оспа затаился тихо-тихо и опасался издать хоть звук, чтобы не помешать. Мальчик напротив во все глаза глядел за действиями доктора, но вскорости, кажется, задремал прямо на стуле — Оспа же, наоборот, не мог сомкнуть глаз и в нервном волнении посасывал край одеяла. Наконец, доктор снова отошёл к своему столу и сделал несколько записей в медицинском журнале. Затем постоял с минуту подле вновь прибывших детей, бережно переложил мальчика на кушетку и, убедившись, что они крепко спят, хотел покинуть лазарет. Оспа отчего-то испугался, что он уйдёт, и зашёлся в нарочитом приступе кашля, привлекая к себе внимание. Тихой поступью лекарь зашёл за Оспину ширму и озабоченно приложил ладонь к его лбу. — Отдыхай, мой мальчик, тебе нужно набираться сил. — Я видел, что сюда привели других детей, — чуть слышно проговорил Оспа. — Мне жаль, когда другие болеют и попадают в лазарет, но я страшно рад, что теперь буду здесь не один. Я тоскую и хочу играть с ребятами, — жалобно всхлипнул он. Доктор отечески погладил Оспу по голове: — Знаю, мой мальчик. Но нам нужно изгнать твою болезнь, чтобы она не передалась другим. Ты пока очень слаб… — Доктор, я смогу быть здоровым? Чувствовать себя хорошо? Я так сильно стараюсь поправиться!.. — на глазах выступили слёзы обиды. — Ты так горячо этого хочешь, что Господь непременно смилуется и пошлёт тебе исцеление, — пообещал доктор. — Сёстры усердно молятся о здоровье каждого воспитанника. А уж я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь. Не забывай пить микстуры, которые я тебе даю, и спи побольше, ведь во сне наше тело оздоровляется само собою. — Я скучаю по нашим беседам, господин доктор, — всхлипнул Оспа, и лекарь без лишних вопросов уселся на табуретке у Оспиного изголовья, просидев так до самого утра. Сперва он гладил мальчика по тонким белёсым волосам и рассказывал фантастические истории, а затем, когда увидал, что Оспа дремлет, и сам прикрыл глаза. Когда мальчик проснулся, доктора уже не было у его постели. Оспа по обыкновению закашлялся спросонок, но кашель уже не так раздирал грудь, как минувшей ночью: помог ли ведьмин порошок, или то тепло, которое приютский лекарь поселил в его сердце, или всё вместе, но Оспа счёл это добрым предзнаменованием. Однако же за его кашлем последовало испуганное: «Кто здесь?!», и за ширму робко заглянул вчерашний мальчишка. — Ты что? — Оспа натянул одеяло по самую переносицу и забился подальше в угол. — Разве господин доктор не предупредил тебя, что сюда нельзя заглядывать? Я страшно болен и могу тебя заразить. Меня зовут Оспа. — Ты болен оспой? — не понял мальчик. — Если да, то это нестрашно: я уже переболел ею однажды и уж не могу заразиться. — Нет, я болен не оспой; какой-то лихорадкой, кажется, а Оспа — это моё имя. Так меня зовут здесь, в Доме призрения. Мальчишка рассмеялся: это, мол, что за имя такое, — никто так не называет своих детей. — Но зато дети называют так друг друга, — пояснил Оспа, снова закашлявшись в одеяло. — Когда ты попадаешь в приют, то навряд ли захочешь вспоминать свою прошлую жизнь, и мы даём друг другу прозвища, которые отражают самую нашу суть. Я — Оспа, потому что вечно болею какой-нибудь пакостью и заражаю других. — Это плохо — не вспоминать свою прошлую жизнь, — серьёзно ответил мальчик, — но на время мне бы хотелось забыть кое-что. Придумаешь мне прозвище, которым я смогу представляться другим детям? Господин доктор сказал, что мне нельзя будет оставаться здесь с моею сестрой всё время и придётся посещать классы и помогать по хозяйству. — Прозвища не даются вот так сразу. Сначала нам нужно тебя узнать, — слабо улыбнулся Оспа. Мальчик фыркнул: — Ты странный! Но я расскажу своей сестре про ваши порядки. — Откуда вы пришли? — Мы сбежали от плохого человека. Он поколачивал нас, если мы смели ослушаться. Поклянись, что никому не скажешь! Взрослые не должны знать! — было видно, что мальчик хочет поделиться чем-то горьким, но опасается доктора и монахинь, что они выдадут его с сестрою тому человеку, ведь он уж наверное будет искать беглецов. — Клянусь, — заверил Оспа. — Мы цирковые. Родились в передвижном балаганчике, мать с отцом были артистами в шапито… Померли от чахотки, когда мы были совсем маленькими. Герр Лампрехт, который цирком управляет, нас не выгнал, но заставлял выступать и лупил, коли что не так. Злой человек. — И никто не заступался? Парнишка промолчал. — Я был гуттаперчевым мальчиком, — сказал он чуть погодя, — а моя сестра жонглировала на канате под куполом цирка. На прошлом выступлении она упала и расшиблась. Герр Лампрехт сказал, что назавтра мы всё равно должны выступать с нашим номером, и надавал мне тумаков. А сестра не может даже ходить, не то что танцевать на канате, и назавтра он бы непременно прибил нас насмерть. Я дождался ночи, и мы убрались оттуда, пока никто не видал. Цирковой балаган разбили совсем недалеко — шапито на пару дней в вашем городе, а потом они поедут дальше, но уже без нас. Если ваши монашенки не выдадут меня и сестру. — Он старался храбриться, но всё равно нет-нет, да и шмыгал носом. Оспа, как всегда при волнении, прикусил край одеяла. Мальчик напротив, словно отражение повторяя его действия, вытащил из-за пазухи шнурок, что висел на его шее, и сунул в рот. — Что, если кто-то из ваших с благочестивыми намерениями явится в Дом и попросит вас выдать? — спросил наконец Оспа. — Матушка Анна — мудрая женщина, но если доводы этого Лампрехта покажутся ей убедительными… — Кто это — матушка Анна? — Самая главная здесь. Проси переговорить с нею и расскажи всё как есть. Она точно поможет. После этих слов Оспа так сильно закашлялся, что ему пришлось замотать головой и руками, чтобы прогнать мальчика подальше от ширмы. Он сделался в этот миг похожим на шарнирную куклу, и когда приступ прошёл, улёгся обратно в постель. Вскорости пришёл доктор вместе с матушкою Анной, и матушка увела мальчонку, а Оспа и девочка, упавшая с каната под куполом цирка, остались в лазарете. Доктор принёс им завтрак — девочка проснулась и могла, лёжа в постели, сама зачерпывать кашу ложкой. Доктор сказал, ей ничего не угрожает, но встать с постели или хотя бы присесть не позволил: сказал, её костям потребуется по меньшей мере месяц, чтобы она смогла снова передвигаться и жить обычною жизнью. Сиделками к ней приставили Ласку и Сказочницу из старших девушек Дома — те должны были сменять друг друга и помогать ей, а ещё — заниматься чтением, потому что если ты живёшь в Доме призрения обездоленных сирот, то непременно должен обучаться чему-то полезному, ежели ты не слишком болен. Из происходящих кругом событий Оспа сделал вывод, что девочка больна не слишком: к концу дня она весьма бодро общалась со своими сиделками и спокойно объяснила доктору, что произошло с нею и братом. Тот, словно какой-то вездесущий жук, умудрялся пробираться в лазарет и проведывать сестру несколько раз в течение дня и, по-видимому, уже освоился в Доме: от его былого страха не осталось и следа. К Оспе за ширму разок заглянула Сказочница — справиться о его здоровье. Оспа показал ей снадобье, которое дала ведьма-Спичка, и сказал, что старательно принимает его вместе с едой — пусть, мол, передаст принцу Фаэтону, что чувствует он себя не в пример лучше вчерашнего. Дни потекли за днями, уж не будучи такими печальными, как прежде: пусть Оспа и проводил всё своё время за ширмою в углу лазарета, но доктор отмечал, что мальчик понемногу идёт на поправку, и позволял ему дышать из окна свежим воздухом «для укрепления организму». Лазарет же начинал бурлить жизнью: старшие девушки сновали туда-сюда, ухаживая за новенькой, а та, ощутив себя в безопасности, окружённая заботой и добротой, начала улыбаться и попросила принесть ей разноцветных лоскутов и иголку с ниткою. Из лоскутов она сшила себе пёстрый шарфик и тут же повязала на шею, заявив, что должен быть кто-то, кто внесёт красок в тусклую серость лазарета. Оспе показалось, она всё-таки любила своё цирковое прошлое, и когда Сказочница как-то вдруг нарекла новенькую Клоунессой, та, кажется, нисколько не обиделась. Тем же вечером братец её, объявившийся по своему обыкновению проведать сестру, объявил, что мальчишки зовут его Акробатом. Ему быть Акробатом не понравилось, и звать сестру Клоунессой — тоже, но кличка — дело такое: как покрестили, так теперь не раскрестишься; только если суть твоя поменяется. Клоунесса и Акробат, видно, в самой сути были теми, кем их прозвали, и тут уж, даже хоть забудь насовсем родное имя, от прошлого им не откреститься. Осень была на исходе, когда доктор сказал Оспе, что он окончательно окреп и может возвращаться к привычному укладу жизни. После месяца с лишком болезни, впрочем, привычным укладом для Оспы стало лежание в постели, и снова ходить на занятия или выполнять работы, которые задавали монахини, и даже играть с ребятами ему поначалу было нелегко: мальчик стал быстро переутомляться. Но все жители Домовного Королевства были чрезвычайно рады его возвращению, а принц Фаэтон стиснул Оспу в объятиях единственной рукой так крепко, что у того, казалось, хрустнули косточки. А после сердечно расцеловал Спичку, и Оспа, впервые увидевший эту девочку и отчего-то напугавшись, нашёл в себе силы подойти и поблагодарить ведьму, глядя прямо в её пробирающие до самых жил глаза. Вскорости срослись и переломы Клоунессы — доктор позволил и ей выйти к ребятам: так состоялось ещё одно новое знакомство и праздник среди Домовных подданных. А там было рукой подать до Рождества, и в большой зале стояла ёлка, и пахло медовыми пряниками и беззаботным счастливым детством.
