У истока расходящихся кругов

Клоунесса Всё началось с того, что Креветка лишилась чувств прямо за завтраком. Язычница с Барышнею едва успели подхватить её под руки, чтобы она не перевалилась со скамьи, и это событие сиюсекундно нарушило привычный ход вещей. Безумный Шляпник одним мгновением оказался подле Креветки и сунул ей под нос какую-то зловонную дрянь из табакерки, от которой смердело так, что я почуяла даже с противоположного конца стола. Тут же началась суматоха: Безумного оттащили в сторону, подбежала сестра Мария, похлопала Креветку по щекам и подозвала самого надёжного из Дятлов. Самым надёжным почему-то оказался мой брат: ему было велено отнести Креветку в лазарет. Язычница с Барышнею, несмотря на указание сестры Марии, двинулись следом: одна — на правах ближайшей подруги, а другая — страшно обеспокоившись случившимся.  Теперь бледная и взвинченная матушка Прискилла велит всем спокойно доедать свои каши и возвращаться к обязанностям. Наши обязанности — убрать со столов, перемыть посуду и отправляться по классам. Сегодня в расписании первой стоит арифметика — мне она даётся из рук вон плохо, но пропускать нельзя: тогда учитель не выпишет мне хорошую рекомендацию, а хорошие рекомендации от всех преподавателей — залог того, что я смогу попасть в приличное место, когда придёт время покинуть Дом. Думать об этом «когда» совершенно не хочется, бродяжничать — не хочется вдвойне, и у меня две дороги: наняться в богатый дом прислугой или пойти в театральную труппу да плясать на ярмарках, ежели возьмут. Плясать на ярмарках я уж теперь боюсь: после нашего с Дятлами представления на рождественской ёлке эта затея сперва показалась мне даже увлекательной, но объятия грязного пьяницы до сих пор не идут из головы. Если всякий может вот так хватать честную девушку, как какую-то распутницу… Нет уж, теперь мне пуще прежнего не хочется быть на виду, но и судомойкой у богатых господ служить — дело безрадостное. С хорошими рекомендациями из приюта я смогу по крайней мере выполнять работу нянюшки — всё лучше и интереснее, хотя с малолетними возиться — скорее Барышнина история. Её непременно хорошо зарекомендуют, но и многие другие из нас стараются изо всех сил, чтобы стать достойными выпускницами Дома призрения. Кашу мы доедаем молча. Я в нетерпении ёрзаю на скамье и хочу скорее разузнать, что там с Креветкой — по счастью, с посудой помогать сегодня не моя очередь, и после завтрака мне удаётся ускользнуть незамеченной. Спешу к лазарету: у входа уже теснятся Шляпник с Язычницею. Первый старается подслушать, что творится за дверью, а вторая бормочет что-то себе под нос с крайне недовольным видом.  — Акробат? — одними губами спрашиваю я у неё. — Остался там, видно, нужна помощь. Барышню Змей тоже впустил, а вот меня… Надеюсь, Барышня поймёт, что делать.  — Язычница, душа моя, а ты, ты понимаешь, что делать? — нервно тряся шевелюрой, вопрошает Безумный.  — Просто быть рядом, Шляпник. Как и всегда.  — У неё обморок? — уточняю я, и Язычница неопределённо качает головой. Хранит молчаливые тайны Дома, но у кого есть глаза, тот способен их разглядеть. Порою это случается с кем-то из нас: он лишается чувств или лежит без памяти сколько-то дней, и иногда после таких происшествий к нему прирастает новая кличка. Иногда, впрочем, новые клички прирастают и совсем по другим причинам — это будто бы решаем не мы, а сам Дом, — но главной Тайны знают немногие. Нам остаётся загадочно переглядываться и читать между строк — или прямо с лиц у друг друга. С лица Безумного Шляпника я читаю ужас, с лица Язычницы — совершенное спокойствие. — Может быть, и в самом деле просто переутомилась? — предполагает с надеждою Шляпник, но по нему видно: он знает, что это не так. Язычница качает головой. — Тогда, на кладбище, она почти побывала там. Она и другие — я смогла удержать, — говорит она. — Знаю. Затем, что Дом разверзся? Обычно ты не держишь. — Обычно не держу, — соглашается. — Но тогда пришлось. Хотя Креветку всё равно утянуло.  Я понимаю, что пришла в чужой разговор, и не вмешиваюсь. Раз говорят при мне — значит, доверяют, хоть я и не видала того, о чём они толкуют. «Хорошо, что не видала», — думаю. — Безумный, в этот раз всё не так, — говорит Акробат, покидая лазарет. — Она приходит в сознание, снова лишается чувств, и так по кругу. Барышня велела сказать, что останется присматривать за ней здесь. — Что с нею? — тихо спрашиваю я у брата, видя обеспокоенное выражение Шляпника. — Не обыкновенный упадок сил?  Акробат качает головой. Знает не больше моего, но все мы хотя бы раз видали тех, с кем случается такой обморок. Обыкновенно это длится не больше пары дней, а затем они возвращаются к нам. Кто-то рассказывает, что ему привиделось, пока он был без памяти, а другие молчат. Змей бережёт их покой, как какой-то страж; хранитель Мирового Древа, подле которого случаются развилки множественных вселенных — так философски прозвал его Безумный Шляпник. Никто из нас не знает, какова роль Змея — быть может, он не ведает, что случается с теми, кто без чувств, и ищет причину в медицинских книгах, а может, хранит их общую тайну. Но Змей молчаливо делает свою работу: старается приводить больных в чувство.  Прежде упавшие больные, проваливаясь без сознания, не возвращались в себя урывками, как это случилось с Креветкой. Обычно они или в себе, или не в себе; здесь или в не совсем здесь.  — Дом давно звал её на ту сторону, — вздыхает Безумный. — Виданное ли дело, она живёт здесь лет с трёх, и ещё ни разу там не бывала. И теперь сопротивляется, а Дом с ума сходит, — понуро заявляет он. — Она ему, стало быть, нужна там, раз он её хватает насильно.  — Что-то не так, это ясно. Неясно, что с нею будет, если её вот так швыряет с лица на изнанку. Так и рассудок повредить можно, а мы и без того имеем Безумного Шляпника и обезумевший Дом. Пожалуй, что хватит.  — Моё безумство не трогай, я был Безумцем прежде, чем стал Шляпником. А Дом с Креветкой мы вернём к приличествующей норме. Насколько бы ни были размытыми понятия о нормальности.  — Надо бы сделать так, чтобы Креветка перестала прыгать туда-обратно как на батутной сетке, — задумчиво произносит Язычница. Я вздрагиваю: сравнение с батутной сеткой действует на меня не самым благоприятным образом. В памяти сразу всплывает маленькая девочка в ярком трико и с яркой улыбкой на белёном лице. Минута — и девочка летит в пропасть, потому что батутную сетку над манежем не растянули. Постелили пару гимнастических матов, которые смягчили падение, и только. Девочке больно и страшно. Людям вокруг — страшно, но любопытно. Такова человеческая природа, сейчас я не могу их винить: когда на твоих глазах случается трагедия, это невероятно щекочет нервы.  Я слукавлю, если скажу, что в детстве мне не нравилось выступать на арене. Я любила надевать яркое трико, любила, что могу вышагивать по канату и жонглировать золотыми шарами, как не может никто другой, и любила, как публика задерживает дыхание, когда шпрехшталмейстер говорит: «Смертельный номер!..» Там, на канате, не могло быть никого, кроме меня, и это была свобода и счастье. Но после выступления приходилось спускаться с небес на землю, и существование в шапито превращалось в кромешный ад. Герр Лампрехт лупил почём зря и щипал до синяков — меня и Акробата, потому что мы были детьми и не могли за себя постоять, и потому, что отец наш и мать, скончавшись, не просто прекратили приносить ему деньги, а так ещё и оставили после себя два голодных рта, от которых никакой пользы, а сплошные растраты. Он попытался сразу выпустить нас на манеж, но всё, на что мы годились в свои три с небольшим года, — это ассистировать фокуснику в его трюках с белыми голубями. Фокусник, человек доброго сердца, да дрессировщица маленьких собачек, которой мы тоже составляли пару во время выступлений, заботились о нас как могли, но все эти взрослые, самостоятельные люди настолько зависели от хозяина цирка, что не способны были защитить двух маленьких детей от жестокого обращения. Защищать нас с годами научился Акробат — но чем сильнее, ловчее, острословее он становился, чем более серьёзный отпор начинал давать, тем хуже становились наши дела.  Пожалуй, что я благодарна тому страшному дню, когда не удержалась под куполом. Именно тогда брат решился бежать, именно тогда господин лекарь — а теперь попросту Змей — снова собрал меня по косточкам и поставил на ноги, и своё двенадцатилетие мы с Акробатом встречали уже здесь, в Доме.  — Сестрица, пойдём, провожу тебя на урок арифметики, — говорит Акробат. — Ты больно задумалась. О чём-то горьком задумалась, по глазам вижу. — Он тянет меня за руку, оставляя позади Безумного Шляпника и Язычницу, которая, кажется, обещает для Креветки сонное зелье, чтобы она позволила Дому принять её как есть. — Хочешь поговорить? — спрашивает брат, и я вдруг, крепко сжав его руку, шмыгаю носом. Акробат прижимает меня к груди и гладит по спине, пока я сотрясаюсь в тихих рыданиях. В них — мои страхи будущего мешаются со страхами прошлого, объединяясь в чудовищную тень. Я в настоящем — яркая и весёлая Клоунесса, хорошая подруга Пересмешницам и совершенно своя девчонка для Дятлов, ответственная там, где нужно за что-то отвечать, и лёгкая на подъём там, где предлагают куда-то подняться. Когда я живу жизнь Клоунессы, мне нечего бояться — разве что наказаний за нарушение приютского порядка, — но Клоунесса хорошо помнит маленькую эквилибристку на канате. Её светлые, с лёгкой рыжинкой, волосы, худенькие плечики, сильные ноги, вытянутое личико с тонкими губами и очень заразительной улыбкой… Девочку, которую когда-то давно недобаюкала мама, недообнимал папа… И я опять издаю всхлипывающий звук — от жалости к той девочке. Или это девочка всхлипывает внутри меня — от обиды и страха?  — Ты помнишь их? — тихо спрашиваю я. — Маму и папу?  — Они летали, — мечтательно улыбается Акробат. — Под куполом, на качелях. Мы с тобой смотрели на них из-за угла, и это было так захватывающе! Я мечтал, что вырасту и буду так же высоко летать, обнимая красивую девушку. Ну, как отец. — Брат заметно смущается. — Мама была очень красивая, но ты на неё не похожа. Я нервно смеюсь: — Вот спасибо, братец!  — Эй, я не говорил, что ты некрасивая! — возмущается он, уворачиваясь от моего локтя. — Просто… Другая.  — Они были добрыми? — почему-то Акробат много лучше меня помнит отца с матерью. Поэтому я временами, впадая в сентиментальные настроения, расспрашиваю его, и хотя рассказывает брат почти одно и то же из раза в раз, слушаю с упоением. Сама же помню только день, когда в одном из местечек, где выступал наш бродячий цирк, отец купил мне подвеску в форме павлиньего пера, очень красивую, а Акробату — редкую диковинную монету с отверстием внутри. Монету брат тут же прицепил на шнурок и по сей день носит на шее, а я свою подвеску потеряла едва ли не сразу и страшно о том убивалась. Воспоминание это — единственное об отце — бережно храню в глубинах памяти, боясь потерять и его. — У мамы руки пахли ванилью, — продолжает рассказывать Акробат. — Ванилью и тальком. А папа катал нас на плечах по очереди — нас это очень забавляло.  — Ты тоскуешь по ним?  — Не знаю. Это было так давно, в совсем другой жизни. Тосковать по ним — это всё равно что мечтать оказаться в книжке, которую прочитал в детстве. Этого всё равно никогда не приключится, да и в книжках не всегда всё славно — стало быть, помечтать немного можно, но надеяться вернуть родителей — вот уж нет. — Мы немного молчим. — Ты боишься, что тебя некому будет защитить, когда придёт время покинуть Дом? Пусть маменьки с папенькой у нас нет, но зато мы есть друг у друга. Справимся. Послушай, сестрица Кики, я не говорил тебе прежде, но я хочу открыть передвижной театр. Фараон обещал подсобить — ты знаешь, он хваткий малый!  — Театр двоих артистов? — горько усмехаюсь я, хотя мне и хочется расцеловать брата — самую малость. За то, что он угадывает мои желания, пожалуй.  — Привлечём кого-то, это вовсе не беда! Даже из Дятлов или Пересмешниц кто-нибудь, да согласится. Может, нам даже удастся добыть ручного медведя или хотя бы смышлёного пуделька, — мечтательно тянет Акробат. Он всё-таки цирковой до мозга костей. И я, наверное, тоже, хотя и боюсь это признать в себе.  — Не знаю, братец…  — Послушай же, ты ведь не думаешь всерьёз работать гувернанткой? Это смертельно скучно! И потом, знаешь, сколько я слыхивал историй о том, как зажравшиеся графья используют для своих утех девушек из прислуги?.. Эй, что с тобою? — Видно, Акробат замечает, как я переменилась в лице, и спешит добавить: — На самом деле, я всего одну такую историю знаю, Кики, извини. Но ведь ты этого боишься? Похотливых выблядков? Так вот они и в богатых домах бывают, не всегда там тепло и безопасно, а я, ежели что, защитить твою честь не смогу. Нам нужно держаться рядом. Сестри-ица, ну ведь я вижу, как ты расцветаешь, когда выступаешь для кого-то! Герр Лампрехт остался в прошлом, и я больше никому не позволю обидеть тебя, ты слышишь? А коли захочешь, я тебе мужа хорошего справлю! Только не Фараона, он тот ещё повеса; в его сторону даже не гляди!  Что-то прорывается в моей груди, и я начинаю искренно, от души смеяться. Акробат бывает несносным, но когда дело касается серьёзных вещей, он мигом взрослеет, и я точно знаю, что могу на него положиться.  — Ежели мы откроем свой театральный балаганчик, кто-то должен будет вести учёт денег и распределять их на наши нужды. Ты обещал проводить меня на урок арифметики, не то я безобразно опоздаю.  — Так ты согласна? — Я не сказала «Да», — возражаю я.  — Ты не сказала «Нет», — широко улыбается Акробат, заключая меня в крепкие объятия. В класс арифметики я спешу, подбирая юбку и опасаясь гнева учителя, но он не гневится: я опаздываю совсем немного, а милая Щучка предупредила о том, что я могу задержаться. Предупредила она также, что Барышня с Язычницею помогают доктору в лазарете, и когда я подтверждаю её слова, учитель немного хмурится: не верит, что Язычницу Змей мог попросить о помощи.  На уроке нас оказывается не в пример меньше обычного, однако в остальном этот день как будто продолжает идти своим привычным ритмом.