У истока расходящихся кругов

Тулуз-Лотрек учился слушать и складывать услышанное в единую картину. Было очевидно: не все в Доме прямо озвучивают то, что хотят донести до собеседника, но Тулуз, кажется, научился понимать между строк по крайней мере часть из туманных, расплывчатых разговоров.  В первую очередь он понял, что некоторые из Дятлов то ли видят похожие сны, а то ли и вовсе бывают в Зазеркалье, как в пресловутой книжке про Алису. Можно было, конечно, предположить, что у всех здесь массовое помутнение рассудка, но в приюте был лекарь, и он бы в конце концов легко определил, что среди воспитанников есть умалишённые. Однако ж здесь явно было что-то другое. Сначала Пепел рассказал ему то, что назвал правдивой сказкой, — о чудовище в лесном овраге; Тулуз-Лотрек тогда не знал, что и думать. Может, Пепел избрал такой иносказательный способ описать какое-то повседневное событие? Нечто вроде поучительной притчи — хотя ничего поучительного Тулуз в тот раз так и не вынес. Потом мальчишки набросились на Пепла, говоря о том, что он буквально сгорел дотла несколько лет назад, а после Пепел незаметно покинул спальню и вернулся совсем другим: воскресшим, как называли его некоторые из них. И ничего, конечно же, не сказал.  После они устроили Ночь Сказок, и на ней Пепла не было: Тулуз-Лотрек решил, что когда к тебе приковано столько внимания, то волей-неволей захочешь побыть в тишине и одиночестве. Кое-кто из парней оскорбился, но большинство приняло его желание уединиться. Всё чаще его называли не Пеплом, но Птенцом — Безумный Шляпник доверительно шепнул Тулузу, чтобы он не привыкал к этому прозвищу: Птенец окрепнет и станет величественной птицей.  В ночь, когда решено было поделиться друг с другом разными историями, Тулуз-Лотрек уже знал, чего ожидать: иносказательных рассказов, в которых совершалось всякое — чудесное, волшебное и пугающее. Он готовился впитывать эти рассказы, чтобы лучше понимать своих товарищей и происходящее в Доме. В конце-концов, Тулуз не был дураком, чтобы суметь докопаться до сути вещей. Попробует играть по здешним правилам.  Первым сказку рассказал Безумный Шляпник. Сказка его была о том, что жил на свете мальчишка — весельчак и озорник. Мальчишка этот однажды попытался убить Время, и в наказание Время сыграло с ним злую шутку, подарив ему вечность. Мальчишка не успел ещё понять, что это значит, «но совершенно ясно, что ничего хорошего», — добавил Шляпник.  Сургуч прочитал несколько стихов своего сочинения. Они были не слишком сказочные — Тулуз-Лотрек решил, что сказки такими не бывают, — но метафор в них было столько, что сам чёрт ногу сломит. Читал Сургуч горькое и печальное — и совсем не то, что при девушках. Очень откровенное, вывёртывающее наизнанку всё его нутро со всеми запрятанными в это нутро чувствами. В обществе дам такое читать и в самом деле не стоило.  Кармин рассказал сразу несколько историй. Про хищного зверька, который жил на болоте и питался лягушками, бросался на путников, что проходили мимо, и потешался тем, как презабавно пугаются и визжат все, кому довелось встретиться с ним взглядом. Про дорогую шинель, подбитую ярким атласом, которую один юноша щеголевато носил повсюду, вызывая трепет у прелестных девиц и зависть у всех молодых людей, и про то, как шинель эту справил ему какой-то восточный джинн. И про то, как шинель с него сорвали и бросили в печь, и он сразу показался себе уродливым, с косматыми бровями и губами, похожими на вареники. Долго ходил юноша по свету в одном исподнем и щерился на каждого встречного, пока не рассказали ему об одной карлице-ведьме — мол, есть у ней чан волшебный с колдовским зельем: кто прыгнуть в него осмелится, вмиг красавцем станет. Искал юноша ту ведьму, хотел в кипящем вареве искупаться, да так и не нашёл — может, и к лучшему оно: а ну как то зелье ведьминым рабом его сделает али вовсе насмерть обварит?  — Не такой уж ты и страшный, приятель! — хохоча, стукнул его по плечу Акробат. Тулуз даже удивился: он и не думал, что Кармин не любит своего лица. Тот вёл себя так самоуверенно и так бурно хвастал тем, как многим девушкам разбил сердца, что посоревноваться с ним мог разве что Фараон. По правде сказать, Тулуз-Лотрек завидовал внешности Кармина: высокий и ладный, с остро очерченными скулами, тот и впрямь был любимцем девушек, блистая обаянием и обладая удивительной харизмой. А он, оказалось, видит свои губы как два переспелых вареника. Может, потому и питает такую страсть к ярким тканям и щеголевато украшает свою шею атласными платками — хочет отвлечь внимание от лица, становясь пёстрым пятном?..  Сказку поведал и Соня: для этого ему пришлось на время выплюнуть край одеяла, и пока Соня говорил, в дортуаре стало тихо-тихо: Дятлы знали, что Соня не станет никого перекрикивать, и если им интересна его история, нужно слушать молча. У Сони была история про юношу, который жил в доме с чудаковатым старичком-учёным и его ручной крысой. Юношу того старичок приютил ещё в детстве и обучал всяческим наукам, и более всего ученик прикипел к науке медицинской. Впечатляла его также анатомия и физиология: он считал, что тело человеческое — удивительный дар, и что обладает оно уникальными способностями. Сам юноша уж точно обладал чудесной особенностью: он умел исцелять боль, заживлять раны одним лишь прикосновением. По первости — и многие затем годы — он старался делать это лишь тогда, когда помощь его действительно была необходима, но вот начались тяжёлые времена: люди вдруг стали чаще хворать, и ежедневно у избушки, где жил молодой человек, собирались десятки просящих о помощи. Болезнь их была необычна: им трудно было сделать вдох, тяжело ходить и невмоготу стало пошевелить руками. Юноша исцелял их чудесным своим прикосновением, а назавтра их приходило ещё больше, и он вот уж несколько дней почти совсем не спал и не понимал, отчего так много хворых стало в их окрестностях. Соня отметил, что силы молодого человека были на исходе.  Шляпник, услышав историю Сони, поцокал языком. Акробат недоверчиво наклонил голову. Кармин, напротив, понимающе кивнул — похоже, услышал что-то знакомое, что легко мог себе вообразить.  В спальню вернулся Пепел и рассказал, что есть на свете существа, которые произносят святые молитвы со злостью в сердце, и тогда молитва становится проклятием и губит всё, чего касается.  Вермут сказал, что из кухни исчезла полынь, и потому он не сможет больше настаивать её на спирту у себя под кроватью. Это, очевидно, была не сказка: Вермут где-то научился делать некрепкие настойки из ароматных трав, специй и фруктов, умело укрывая это от сестёр и преподавателей. Пил сам и угощал желающих: Тулуз-Лотрек однажды попробовал. Вкус оказался дрянной, но совместное распитие Вермутовой настойки заметно сблизило его с Дятлами.  Сам Вермут был таинственным юношей: говорил мало, смотрел хитро, но, говорят, мог проникнуть куда угодно и выполнить любое поручение в обход правилам. Это была единственная черта, которая роднила нынешнего Вермута с тем, каким помнил его Соня по детским годам, когда тот слыл шумным задирой. Сейчас им было нечего делить, но Соне не нравилось, что Вермут тайком таскает из лазарета бутыльки со спиртом, и хотя он знал это, доктору рассказывать не спешил. Быть предателем и стукачом — самое последнее дело, и пусть не все Дятлы одобряли Вермутово увлечение, Вермут его никому и не навязывал. Но в конечном итоге, хотя бы раз его настойку попробовал каждый из них.  — В лазарете тоже больше нет полыни, — тихо добавил Соня, и по спальне пробежал загадочный шёпот. В кухне полынь использовали довольно редко, добавляя её как приправу. В лазарете приютский лекарь смешивал из неё микстуру от кишечного расстройства. В лазарете пропажа нескольких веточек полыни обнаружилась бы куда скорее, поэтому Вермут предпочитал брать понемногу из кухни — она не так уж часто шла в какие бы то ни было блюда, и тем страннее был тот факт, что вся полынь перевелась — разве что Язычница растащила её на амулеты. Ночь сказок для Дятлов закончилась на какой-то тоскливой ноте: истории у них вышли тревожными. Но Безумный Шляпник был доволен: некоторые из ребят внесли кое-какую ясность в теории, которые он строил относительно творящихся по ту сторону Дома вещей. Наутро он отвёл в сторону Пепла и спросил, не думает ли он, что уничтожать лес может, например, монашка.  — Не знаю, брат, — пожал плечами Пепел. — Но вот что я тебе скажу: оно видело мои огненные крылья и было до смерти напугано. И мне могло лишь почудиться, но оно пыталось атаковать меня отнюдь не чёрными заклинаниями.  — Оно… молилось?  — Порою мы читаем молитву, чтобы изгнать Диавола. По счастью, я, очевидно, не его порождение.  — А Лес?..  — А Лес беззащитен. Если я буду отчаянно молить Бога о том, чтобы он уничтожил нечто, внушающее мне страх, и если в этот миг мысли мои будут разрушительны и жестоки, и я искренне захочу расправы над тем, чего не понимаю… Тогда воля моя исполнится самым чудовищным образом, если ей не противостоять.  Шляпник мучительно хмурился, не зная, поделиться ли с товарищем своими соображениями. В итоге решил начать с другого конца. — Похоже, не только в Лесу дурно. Если верить Соне, чары действуют на ни в чём не повинных людей.  — Если верить Кармину, иные из них что-то видели и что-то знают… — А если верить Вермуту, в Доме совсем не осталось полыни, чтобы оберегать его от дурного глаза.  — Может быть, Язычница и считает полынь обережной травой, вот только в Библии она олицетворяет горькие страдания за тяжкие прегрешения. И если ты, брат, всё же полагаешь, что Другую Сторону уничтожает монахиня… Нетрудно догадаться, что к чему.  — Помнишь розовые лоскутки на колючих кустах? Когда оно срывало их, его руки обожгло до пузырчатых волдырей. Я видал точь-в-точь такие у матушки Прискиллы, — выпалил наконец Шляпник. — Эй, ты… ты в порядке, Феникс?  У Феникса земля ушла из-под ног. Матушка Прискилла была добра и хорошо относилась к своим воспитанникам. И, более того, его милая Барышня так много времени проводила с нею, помогая по хозяйству, — догадывалась ли она?.. Как хорошо, что он прикрыл её крыльями тогда, как хорошо, что он вообще сумел её найти, ведь если за всем этим стоит матушка Прискилла, если бы она увидала Барышню в Лесу… Милостивый Боже, что бы с нею сталось?  Тот, кого теперь с трудом называли Пеплом, переживал о Барышне и совсем немного — о том, что однажды он сам столкнулся взглядом с лесным чудовищем. Был ли он узнан? Отчего это никак не отразилось на его настоящем в Доме призрения? Если их Лес уничтожает настоятельница, то она наверняка нашла бы возможность наказать его, но не сделала этого. Не ожидала встречи с кем-то из воспитанников на той стороне и потому не признала? Или в темноте разглядела лишь силуэт — а мало ли, кто бродит по Лесу ночами? — Феникс? — Шляпник потряс его за плечо.  — Да, я… в порядке.  — Так значит, ты не исключаешь, что там могла быть матушка Прискилла?  — Не исключаю, но и не уверен. Нужно всё хорошенько обдумать.  — Язычница подвязалась во всём помогать матушке, чтобы проследить и узнать наверняка. Своим рвением она даже затмила Барышню.  — Это хорошо, мой друг, это правильно. Если матушка действительно делает то, что мы ей приписали, Барышне лучше держаться от неё подальше.  В глазах Шляпника на мгновение загорелось любопытство, но он приберёг его на другой раз. Разузнал у Дятлов, чьи сказки он может передать Пересмешницам, и оказалось, что разделить свои истории с девушками готов каждый из них. Только Кармин попросил, чтобы его сказки остались без указания авторства, и Безумный Шляпник скрупулёзно перенёс на бумагу всё, что услышал минувшей ночью. К обеду они с Язычницей обменялись записями и впечатлениями. Вскользь она заметила, что не все девушки готовы разделить своё сокровенное с Дятлами, но кое-что она выписала для ребят. Однако же к их делу большинство историй не относится, кроме, пожалуй что, волчьего зуба, который нашла Волчица.  — Волчий зуб, — заметила она, — это почти то же, что и крыло бабочки, которое нашла Цикута. Детские воспоминания лезут к нам изо всех щелей. Дом задабривает.  — Нехорошо это. Я попробую разобраться с этими… подарками Дома.  — А я до вечера пробуду при матушке Прискилле.  — Наш лучезарный друг Феникс говорит, чтобы ты не подпускала к ней Барышню.  Услышав это «Феникс», Язычница плавится, как кусок сливочного масла. Похоже, это новое имя Пепла приносит ей невероятное облегчение, хотя оно ещё и не разлетелось по всему Дому.  — Я буду стараться, но если Барышня что-то решит, то её не остановить. Особенно если ей захочется пожертвовать собою.  Шляпник задумчиво кивнул: это её право, и иногда лучше не вмешиваться, даже — и особенно — если об этом просит твой дорогой товарищ.  — Шляпник… — окликнула его Язычница. — Что мы будем делать, если я смогу убедиться в причастности матушки Прискиллы? Мои методы ты знаешь, но…  — Но мы должны обстряпать это дело так, чтобы к приюту не возникло лишних вопросов. В конце концов, это Дом матушки Анны, и он должен существовать для таких, как мы. Таким, каким стал при ней.  Язычница молча склонила голову и слегка прикусила нижнюю губу, задумавшись. — Нас много, — проговорил Безумный. — И большинство встанет на защиту Дома, как только потребуется. Коллективный разум, дорогая моя, — это не Бог весть что. Но сперва нужны доказательства…  — Я их добуду, — пообещала Язычница, и в её глазах мелькнул зелёный огонёк, не обещавший ничего хорошего тому, кто встанет у неё на пути.