У истока расходящихся кругов

Клоунесса В спальне горит всего одна свеча. Девочки устраиваются поудобнее, подкладывают под спины тонкие подушки, поджимают ноги, кутаются в одеяла. Некоторые из нас будут сегодня только слушать, но многие готовятся рассказать свою историю — и я в их числе, потому что в ночь сказок не обязательно говорить о том, что ты видел на другой стороне. Можно придумать славную небылицу или рассказать что-то, что случилось с тобой в самом деле, — и мне хочется поделиться историей о рождественской ярмарке, присыпав её блёстками выдуманных деталей. Но начинать будет Юла. Она пришла к нам для того, чтобы поделиться своей сказкой, — и пока в её спальне следит за порядком Барышня, мы готовы слушать.  Сказка Юлы называется «Последышек», и начало её звучит так, что мне кажется: она взяла его взаймы у господина Андерсона и верит, что с нею случилось что-то подобное. В той сказке, где у доброй женщины в цветочном горшке выросла девочка размером с полмизинца. Говорят, Юла появилась в приюте совсем крохой, а в детстве — ещё до той поры, как мы с братом пришли сюда, — считала матушку Анну своею родной матерью. Конечно, это не так: всё-таки матушка Анна была монахиней, — но иногда я думаю: а могла ли Юла в самом деле родиться в Доме? Креветка помнит Юлу уже сознательной девочкой, способной хорошо говорить, но Креветка, хотя и старше, сама была ребёнком и может путать воспоминания. Что, ежели в те годы одна из старших воспитанниц умудрилась забеременеть и произвести на свет младенца? Не желая скандала, матушка Анна могла бы скрыть эту историю… В конце концов, у нас здесь не девичий пансион, и некоторые из девушек даже теперь, несмотря на запреты, ухитряются повидаться с Дятлами не из товарищеских устремлений, и встречи эти, держу пари, не всякий раз заканчиваются целомудренно. Сурьма так уж точно ведёт себя неосмотрительно, но Сурьма всегда была себе на уме. По счастью, пока нет никаких признаков того, что к концу весны мы будем нянчить Сурьмяного младенца, и я надеюсь, так оно и продолжится, пока мы не покинем дом призрения. А если вдруг к осени у неё округлится живот — что ж, по крайней мере, она уже не будет воспитанницей сиротского приюта. И всё же мне хочется верить, что ей хватит благоразумия держать себя в руках — себя и того из Дятлов, к которому она ходит (и лишь бы им не оказался мой брат).  Что до Юлы — я могу понять её стремление присвоить себе сказочное появление на свет. Те из нас, кто никогда не знал своих родителей, те, у кого не осталось ни воспоминаний, ни документов, в которых бы значились имена маменьки и папеньки, — в общем, все те, кто не хотел верить, что их подбросили в сиротский приют из нелюбви, старательно выдумывали истории, которые могли бы оправдать их непутёвых родителей. Несмеяна уверяла, будто отец её — знаменитый ювелир — бесследно исчез, когда ему в руки попал старинный проклятый перстень: колдовство, не иначе. Волчица верила, что в пять лет её нашли в лесу потому, что её мать — оборотница, которую застрелили охотники, а вовсе не потому, что жестокие люди оставили нелюбимого ребёнка на растерзание диким зверям. Про Шляпника говорили, что его подбросили феи, и о нём же ходили слухи, будто он, мол, вылупился из яйца, как птенец или какой-нибудь змеёныш, когда в приют привезли продукты с ближайшей фермы — и он, надо сказать, радостно поддерживал эту теорию, хотя все знали, что на самом деле люльку с младенцем-Шляпником сёстры-наставницы нашли на пороге дома призрения. Фараон баял о том, что маменька его была дочерью египетского бея, вынужденной бежать с ребёнком на торговом корабле, когда её супруга убили во время политического заговора. Что сталось с нею дальше, Фараон не упоминал, но, очевидно, в его версии она или погибла, или не смогла найти денег на содержание сына, или попала к дурным людям, и потому Фараон, пяти-шести лет от роду, оказался на попечении матушки Анны. Фараон, золотисто-смуглый, кареокий и чертовски ладный собою, и впрямь выделяется среди других, а говорит так убедительно, что ему легко поверить — но я не верю: у него обольстительный взгляд хитрого змея, и меня таким не околдовать. Как бы там ни было, истории у всех самые разные — так мы, похоже, залечиваем своё чувство отверженности. Или нежелание принадлежать к обычному миру — а может, и, то и другое вместе. Я облокачиваюсь о спинку своей кровати и внимательнее прислушиваюсь к тому, что говорит Юла.  Последышек Одна добрая женщина очень любила детей, но никак не могла родить ребёночка. Тогда она купила у цветочницы маленькое зёрнышко, посадила в горшок, засыпала жирной и мягкой землицей да и стала поливать регулярно. Она представляла, что семечко — это младенчик: рассказывала ему сказки и пела колыбельные песни, наблюдая, как из влажной земли потихонечку пробивается крошечный росток.  Когда на коротком стебле появился первый бутон, добрая женщина отогнула лепесток и увидела, что внутри, свернувшись клубочком, спит самый настоящий младенец, размером с ноготок, и пересадила цветок в горшок побольше — чтобы ребёнку было, куда расти. Время шло, бутон наливался цветом и становился пышнее, и кроха, укрытая его лепестками, тоже подрастала — и однажды добрая женщина заметила, что цветок стал таким большим, какими никогда не бывают цветы, а младенчик внутри — уже совсем как новорождённый ребёнок. Тогда добрая женщина взяла его на руки и увидела, что это славная маленькая девочка.  Женщина сделала для девочки колыбельку и принялась ухаживать за ней, как ухаживают все матери за своими детьми, и девочка из цветка была, похоже, самой настоящей: она плакала и кряхтела, пила молоко, играла с деревянными чётками, научилась ползать, а потом и ходить, говорила первые слова — и добрая женщина решила, что Господь послал ей эту славную девочку в награду за всё те благодетели, которые она старалась совершать в своей жизни.  Женщина стала воспитывать девочку, как свою преемницу: когда малышка достаточно подросла, она узнала о любви и доброте, о Боге, о помощи тем, кто нуждается. Все, кто окружал добрую женщину, полюбили и её маленькую последовательницу, и женщина наказала: когда придёт время и девочка станет доброй девушкой, она непременно продолжит совершать благодетели, начатые той, кто вырастил её из чудесного семечка.  Девочка прилежно училась всему, что было необходимо: помогать нуждающимся, понимать и принимать даже тех, кого отвергают другие, и создавать память о каждом, кто окажется однажды на её пороге.  Завертевшись, Юла хочет покинуть нашу спальню. Её окликает Голубка — не хочешь, мол, остаться, послушать других? Но Юла отказывается: — Барышня ждёт, чтобы я её отпустила. — И неслышно выходит за дверь, чтобы незамеченной пробраться в свой дортуар вдаль по коридору. Слово берёт Вьюга и рассказывает сказку о том, как однажды, потеряв в своём сердце надежду и веру, одна девушка вышла на паперть и увидела пред собою храм с тремя луковичными куполами. Купола были глазурованы, словно рождественские леденцы: один, самый большой, был льдисто-синим, с белоснежными прожилками, а два других — один второго меньше — солнечно-жёлтые, рыже-красные. И вошла она в этот храм, и помолилась, и постояла у витражных окон, бело-голубых, и метель у неё в душе улеглась, и стало покойно и ясно. «Каждому есть здесь место», услышала девушка голос в своей голове и отправилась в долгое странствие. «Каждому есть здесь место» — и девушка ушла туда, где царит зима, окружённая вечным летом. «Каждому есть здесь место» — она привыкла искать его для других, но так долго казалась себе неприкаянной, что не видела места себе. «Каждому есть здесь место» — даже тем, у кого в сердце ледышка, чтобы не знать жалости и страха, боли и обид, чтобы быть грозной и защищать своё. «Каждому есть здесь место»: вечное лето нашло свой дом, и вечная зима — тоже. В льдинке своего сердца она оставила трёхглавый собор с глазурованными куполами. Я тоже хочу вдруг рассказать про купола — они не покрыты сахарной глазурью, как у Вьюги, но тоже очень красивые: красные с белыми полосы натянутого над манежем брезента. Шапито, передвижной цирк — сказка, которая простирается над городом, когда фокусник говорит заветные слова и взмахивает шёлковым платком. На самом деле это, конечно, совсем не быстрый процесс: установка шатра занимает много времени, но сколько счастья и улыбок приносит людям то, что творится внутри!..  На рождественской ярмарке циркового балаганчика не было — но я же собираюсь рассказать сказку, а значит, могу немного приукрасить, ведь правда? И я начинаю повествование.  — На главной городской площади пахло карамельными яблоками и пряным пуншем. Несколько крепких молодых людей только-только закончили крепить к деревянным кольям края купола из ярко выкрашенной парусины. Слаженная команда трудилась несколько часов, растягивая купол на очередной ярмарке, и заслужила небольшой отдых. Внутри уже развесили керосиновые лампы, расставили скамьи для зрителей, и первое представление готово было начаться уже совсем скоро — когда полнолунную ночь сменит ясное зимнее солнце. Артистам оставалось совсем немного времени для сна, а наутро румяные от мороза детишки уже побегут в цирковой балаганчик — смотреть представление. Юная эквилибристка улыбнулась этим мыслям: она так любила дарить зрителям чудо, что каждое представление будоражило ей кровь. Их номер был отточен до совершенства. Хрупкая девушка и четверо ловких парней — акробаты и эквилибристы, сильные и красивые. Они забирались друг другу на плечи, делали удивительные сальто, балансировали на деревянных перекладинах и звонко смеялись. Они выстраивались в пирамиду, на вершине которой девушка жонглировала разноцветными шарами, а затем спрыгивала так легко на расстеленный гимнастический мат, словно была кошкой, которая всегда приземляется на мягкие лапы.  Но даже артистам нужно иногда отдыхать, а потому, когда сумерки обозначили время ужина, пятеро молодых людей вышли посмотреть на городскую ярмарку снаружи, а не изнутри. Стреляли в тире, катались на карусели и вдоволь наелись карамельных петушков на палочке и горячих блинов с растопленным мёдом.  А затем они возвращались, собирали свой передвижной балаган и отправлялись на новую ярмарку — точно такую же, как предыдущая, но в то же время совершенно не похожую ни на одну из тех, на которых они уже побывали.  Моя сказка — не быль и не выдумка, и не мечта даже: что-то на пограничье воспоминаний и надежд, ведь с каждым днём разумная часть меня, которая видела свою будущность в том, чтобы стать гувернанткой, уступает жажде свободы и творчества, потому что, кажется, если ты рождён в цирковой труппе, то скромная, одобряемая обществом жизнь — не совсем твоя стезя. И если раньше я могла осаждать брата и вкладывать в его голову «здравые рассуждения», то теперь всё больше поддаюсь его жажде приключений.  Мне думается, что девочки ждали от меня другой истории: той, что рассказал мне сегодня брат. Истории об огненной птице, которая вырвалась на свободу, когда ей стало тесно взаперти. Но это совсем не моя повесть и не повесть моего брата. Акробат не просил сохранить её втайне, но ему не нужны слова, чтобы я могла услышать. «Сегодня ночью в комнате Дятлов появился Феникс» — вот так сказал мне Акробат, и в словах этих было всего понемногу: надежды, печали, гордости, испуга и радостного предвосхищения. Даже, кажется, какой-то нежности, и я видела её в каждом из Дятлов: все они, как наседки, оберегали своего огненного птенца от девичьих пересудов, а самого птенца стало слишком легко вычислить оттого, что его глаза светились, а улыбка была такою лучезарной, какой я давно не видала в Доме Призрения. 

***

Барышня провела у девочек-подростков, быть может, с четверть часу или чуть больше и невероятно от них устала. У них был сложный возраст и не было авторитетов — во всяком случае, не в лице Барышни, и в их спальне она сама не до конца понимала, кто она: надзирательница или просто девушка, которая занимает койку Юлы, чтобы в случае чего сёстры не обнаружили её отсутствия. Девочки совершенно игнорировали присутствие Барышни: демонстративно грызли ногти, перешёптывались, косились на неё с видом «ну и зачем пришла»… Барышня, привыкшая к восхищённым взглядам младших воспитанников, была обескуражена таким поворотом событий. Пожалуй, будь она постарше, ей было бы легче понять девочек и повлиять на них, но сейчас они видели в ней лишь любимицу воспитателей, притворяющуюся взрослой: ты ничем не отличаешься от нас и в нашей спальне не имеешь власти.  В дортуаре Юлы ей было неуютно, а потому, едва Юла вернулась, Барышня поспешила прикрыть за собой дверь. Желание восстановить нервы повело её в противоположную от комнаты Пересмешниц сторону — и вот теперь она стоит у деревянной дверцы, за которой пахнет красками и растворителем, и боится постучать: что, если внутри никого нет?.. Но всё же она осторожно скребётся в дверь, с замиранием сердца ожидая, что будет дальше. И дверь отпирается — а тот, кто её открыл, подобен ангелу, и кудри его в свете керосиновой лампы кажутся нимбом — ах, как слепо она влюблена! — а лицо озаряется светлой улыбкой, когда он приглашает её войти.   У него внутри всё трепещет. Он совсем не ждал её этой ночью: ведь сегодня ночь сказок! — но, верно, его молитвы были услышаны, раз она здесь. Он садится против Барышни и берёт её за руку. Она, глядя прямо ему в глаза, накрывает его ладонь своею — так, что его пальцы оказываются объяты белыми, в красных царапинах, руками Барышни. От её прикосновений, находясь рядом с нею, он чувствует себя настолько нужным, настолько самим собою, что даже иконописная мастерская перестаёт быть для него оплотом. Теперь Барышня — его твердыня, его дом и его родина. И он хочет, чтобы она узнала историю Пепла от него самого, раз уж они оба в эту ночь сказок оказались не в своих дортуарах, а в его мастерской.  — Вы помните времена, когда я был принцем?  Барышня улыбается одними глазами. — Вы были женаты на моей ближайшей подруге, а я больше всего на свете любила танцевать для вас. — Она снова перестала говорить ему «ты»: что ж, он первым затеял это, и ему вдруг показалось: вежливое обращение на «вы» делает их взаимоотношения невероятной драгоценностью.  — В детстве вы плясали иначе, чем теперь. Постойте… для меня? — Разумеется, иначе. В детстве это было можно — я танцевала, как танцевали артистки на ярмарках, а это весело и особенно приятно, когда на тебя смотрят. Особенно — если смотрит красивый мальчик. Но потом я стала Барышней и перестала, как вы говорите, плясать. — Она снова улыбается.  — Я и не знал, почему к Вам прикипело новое имя. Наверное, взросление мало для кого прошло бесследно.  — Ну, теперь я снова иногда танцую. И уже не такая, как в двенадцать лет. Даже нарушаю правила. Беру ответственность за свои решения. Но вы правы: когда мы перестаём быть детьми, случаются перемены — внутри и снаружи. Но мне… не было больно становиться Барышней. Вы ведь об этом хотели спросить? Фаэтон… мучился. Это так? — Барышня, я хочу рассказать вам, как Фаэтон стал Пеплом. Раз вы не в своём дортуаре — значит, не услышите рассказа Язычницы, и это к лучшему: мне хочется быть искренним и всё поведать самому. Так, как пережил это я.  — Я готова выслушать, мой друг. — Она крепче сжимает его руку в обещании быть рядом. Он благодарно прикрывает глаза. — Когда ушёл старший выпуск, мне было невыносимо тяжело. Сейчас я понимаю: Домовное Королевство рухнуло не из-за ухода Василиска и Сказочницы. Просто мы перестали быть детьми, и этот мир… был нам уже не нужен. Но тогда я думал, что всё дело во мне. Что я не справляюсь с ролью правителя. Что я недостоин. И Дом открылся мне с другой стороны, впустил меня, чтобы я мог забыться. Я был простым прыгуном — ничего не помнил и жил обычную жизнь деревенского парнишки. Выпрыгивал обратно, вспоминая всё как сон; ты… вы знаете, как это бывает. — Смешавшись, он продолжает. — Горше всего было осознавать, что есть какой-то сонный мир, в котором у меня две руки, а потом просыпаться с одной. Тогда я начал стесняться этого, — он смотрит на пустое плечо, — хотя ни один человек в Доме не дразнил и не попрекал меня за то, что я калека. А потом в мои сны стала врываться Спичка. Вы знаете, я ведь думал, Ласка окрестила её так за то, что она была такой худой, а волосы горели огнём. Но, наверное, Ласка видела намного глубже. — Он набирает в грудь побольше воздуха. — В моих снах Спичка тоже жила обычную жизнь деревенской девчонки, но ещё она врачевала домашний скот и шептала на щедрый урожай. Мне кажется, там, во снах, я её не признавал. Мы были немного старше, — на той стороне время течёт иначе, — и были слишком заняты каждый своим делом, чтобы пересекаться… А я даже там снискал уважение. Во всяком случае, я так думал: взрослые ко мне прислушивались, и я слыл честным и ответственным парнем. Но потом в деревню повадился ходить хищный зверь и драть кур да индюшек. Напуганные жители решили, что это дело рук ведьмы, Спички, и казнить хотели. Но я был готов поручиться: не она это! Куда там, они и слушать не хотели. Так и сказали: «При всём уважении, мол, но ведьмин дом спалить надобно». Она их едва не прокляла на месте. Я хотел с ней поговорить. По-хорошему, по-доброму, чтобы беды не случилось… А она виновато так глянула на меня, как будто извиняясь, за руку взяла и вспыхнула. Вы помните, по легенде Фаэтон захотел прокатиться на солнечной колеснице Гелиоса, но не смог удержать огненных коней? Зевс-громовержец остановил горящую колесницу, вот только Фаэтон не выжил. Сгорел из-за своей самоуверенности. Спичка стала для меня таким Зевсом.  — Бедный… — Барышня садится ближе, и он позволяет себе непростительную вольность: опускает голову ей на плечо. От Барышни пахнет розовой водой и лекарственными травами, и она не отстраняется: за это её хочется расцеловать. — Вам было больно? — Я не помню, — сдавленно шепчет он. — В себя я пришёл уже в лазарете Дома — без ожогов и прочего. Думаю, моё тело здесь… пострадало не так сильно, хотя у меня была страшная лихорадка — Змей говорил, что с такой температурою не живут. Но я знаю, что на той стороне меня исцелил другой лекарь. Он рассказал мне давеча, что был там и всё видел.  Барышня осторожно касается пальцем его щеки и смотрит с душераздирающей нежностью.  — Простите, — смущается он. — Я не хотел сделать вам больно своим рассказом, но Язычница, верно, уже прослышала о том, что случилось минувшей ночью… Она ждала, что я обращусь Фениксом мгновенно, не становясь Пеплом на пять лет, — виновато улыбается он. — Но так не бывает. И это история о её боли тоже. О её страхе. О её чувстве вины. Мне думается, она поведает её сегодня всем Пересмешницам, но мне… показалось правильным рассказать вам самому. И попросить не корить Язычницу. Всё-таки её жест лишь стал движущей силой. Здесь, в Доме, я бы сгорал много дольше и мучительней.  — Вам горько, что все узнают о Пепле.  — Я бы этого не хотел. Но Язычнице важно поделиться этим: это будет её исповедь.  Барышня смотрит на него очень внимательно — глаза в глаза, не отнимая взгляда. И он через взгляд этот делится с нею своей невысказанной болью, а она — вбирает её в себя, разделяет надвое, и становится много легче.  А потом, смешавшись, Барышня подбирает юбки и встаёт.  — Мне нужно возвращаться. Мою сказку тоже ждут. Но вашу я сохраню в самом сердце. До встречи, Пепел… Феникс…  Поддавшись порыву, он называет ей имя, данное ему при рождении. Имя срывается с губ легко и непринуждённо, хотя прежде он доверял его лишь святому отцу во время таинства причастия. Барышня краснеет, как будто он по меньшей мере поцеловал её — хотя, пожалуй, поделиться своим именем — ещё более сокровенное действие. Она шёпотом повторяет его — и в её устах это действительно похоже на поцелуй.  — Тогда и вы… называйте меня моим родным именем.  Её имя звенит, как горный хрусталь, и благоухает, словно цветок. А может быть, он просто слишком влюблён, чтобы думать иначе. 

***

Клоунесса Соседки и подруги мои недолго шуршат о сказке про ярмарку — со своим рассказом вступает Язычница: её речь струится так, как будто она зачаровывает нас своею историей. Как настоящая сказительница.  Давным-давно за морями, за лесами, за высокими холмами жила-была одна маленькая девочка-огонёк. Она была дочерью очень сильного рода, и когда-то, много лет назад, её прабабку сожгли на кострах инквизиции. С тех пор женщины в её роду боялись колдовать, но девочка-огонёк обладала таким сильным даром, что не научилась скрывать его. Всё в ней выдавало маленькую ведьму: пронзительный взгляд, рыжие волосы, цепкие слова и гордо поднятая голова.  Девочка-огонёк пряталась от злых сердец, но однажды попала в место, где сильнее всего людям нужен был её волшебный дар. И тогда она стала варить целебные снадобья, выхаживать больных зверей и заклинать землю на щедрый урожай.  Однажды девочка-огонёк встретила мальчика с божьей искрой в сердце и заметила, что искра эта светит совсем слабо и вот-вот потухнет. Тогда девочке было видение, что она может помочь мальчику, чтобы его искра разгорелась в большой огонь и стала освещать путь всем печальным странникам мира. Оставалось только придумать, как она может это сделать.  В месте, где поселилась девочка-огонёк, сперва принимали её добрые волшебные дела, но затем, как прабабку, стали обвинять в колдовстве, и только мальчик с божьей искрой в сердце вызвался её защитить. И тогда девочка-огонёк вспыхнула — ей показалось, она совершит аутодафе, гордый акт самосожжения, чтобы её не сожгли другие. Она была огоньком — с ней ничего бы не стало, — а у мальчика, который держал её за руку, была божья искра в сердце: она бы разгорелась сильнее, и он возродился бы красивым жарким пламенем.  Когда девочка-огонёк встретила мальчика с божьей искрой в сердце вновь, искра совсем потухла: девочкин огонь сжёг бедного мальчика дотла вместо того, чтобы возродить его, как она хотела.  Много лет девочка-огонёк винила себя в случившемся: раньше волшебный дар не подводил её, и она была уверена, что колдовской огонь поможет мальчику возродиться и засиять. Но мальчик с божьей искрой в сердце совсем не корил её даже тогда, когда его искра погасла — от этого девочке делалось только хуже до тех самых пор, пока долгие годы спустя её пророчество не сбылось. Оказалось, что трансформация никогда не случается просто так, и прежде чем переродиться, каждый должен прожить свою маленькую смерть.  Может быть, Язычница рассказала эту сказку, потому что я не рассказала сказку Дятлов. А может быть, по какой-то другой причине. Может быть, эти две истории даже связаны между собой — я не берусь судить и просто посматриваю на Язычницу, которая вдруг стала сама не своя. Даже в слабом свете свечи видно, как раскраснеллсь её лицо: похоже, слова, которые она произнесла во всеуслышанье, воздействовали на неё таким образом. Обыкновенно такое волнение ей не свойственно.  — Я нашла волчий клык, — говорит вдруг Волчица. — Хочу попросить Корня, чтобы он проделал в нём отверстие и вдел шнурок. Буду носить. — Где нашла? — любопытствует Цикута.  — В городе, — просто отвечает Волчица. — Красивый, смотри! — Я не слышала, чтобы в город забредали дикие звери, — хмурится Щучка. — Может быть, это псиный?  — Ты просто завидуешь! — Чему это?  — А небось сама хочешь ожерелье из щучьих зубов.  — У меня своих полный рот, зачем мне ещё, — хохочет Щука. Зубы у неё — и впрямь загляденье, острые, мелкие, вот и прозвали её таким именем: того и гляди палец оттяпает, хотя вообще-то Щучка на редкость миролюбива. Волчицу миролюбивой не назовёшь — характер у неё угрюмый и дикий. Я иногда вечерами вижу, как она сидит у окна и с тоскою на луну смотрит, разве что не воет. И профиль у неё такой острый, брови раскосые, чёрные, глаза голодные да печальные. — Не пошла за зубом-то по следу? — спрашивает Язычница — Не пустило меня. Всё на свете б отдала, чтобы перекинуться, сутью своей обернуться, но даже Дом… не даёт.  — Расскажешь сказку, Волчица? — мягко звучит у дверей, и мы все поворачиваем голову на голос Барышни. — Тебя долго не было, — замечает Несмеяна. — Вьюга, и Клоунесса, и Язычница уже рассказали сказки. — Значит, я как раз вовремя, — улыбается Барышня, и в голосе её я слышу облегчение. Барышня, безусловно, сама не своя в последнее время. Прежде весь наш дортуар старался вести себя при ней благовоспитаннее, чем было на самом деле — разве что кроме Сурьмы да Цикуты: одна продолжала говорить всё, что ей вздумается, а вторая оставалась такой же язвительной, как и всегда. И если есть особая связь между тем, кто даёт тебе домовную кличку, и самим тобою, то в случае с этими тремя присутствие «крёстной» как будто усиливало в «крестнице» её и без того яркие качества. Барышня, наречённая так Сурьмой, становилась собраннее и строже, когда та была рядом, а Цикута, которую в свою очередь окрестила Барышня, распускалась ядовитым цветком, рассыпая вокруг себя ещё больше колкостей. Все остальные в присутствии Барышни, что называется, ходили по струночке. В этом определённо был смысл, потому как если бы не Сурьма, Несмеяна прозвала бы её Ябедой, а это о многом говорит. Но теперь, похоже, от Ябеды уж ничего не осталось: Барышня сама начала что-то скрывать и рассеяннее относиться к дисциплине.  — Где ты была? — спрашивает неугомонная Несмеяна. — Очевидно, там, где звучали слова, которые для Барышни было важнее услышать, чем наши сказки, — отвечает за неё Незабудка.  — У мальчиков, что ли? Этот вопрос остаётся без ответа. В Несмеяну летит несколько укоризненных взглядов, и она обиженно замолкает.  — Волчица, так ты расскажешь историю? Волчица хмурит брови, но потом начинает рассказ.  Жила-была на белом свете одна очень красивая женщина. Но было у той женщины проклятье аль благословение — каждый месяц, аккурат в полную луну, обращалась она дикой волчицею и уходила в тёмные лесные чащи до самого новолуния — а затем перекидывалась вновь девою и выходила к людям в деревню. Влюбилась она однажды в парня ладного да и осталась с ним жить, а с тех пор, как любовь с ней приключилась — так волчицей ни разу и не оборотилась: понесла и до родов женщиной пробыла. А как разродилась, так муж её и выставил вон: дочка вся в шерсти родилась, бесовским отродьем её прозвали. Ушла женщина в лес с младенцем: там вскормила, взрастила, а как полгода прошло, аккурат к полнолунию вновь волчицей сделалась и малышку свою оборотила. Так и жили: две недели зверьми хищными, а две — жизнью человеческой, в разных деревнях хлеба да ночлега выпрашивая. За годы дочка её подросла знатно, слова людские выучила, иногда с детьми играла, а волчонком охотиться научилась на мелких зверьков. Но однажды в убывающую луну охотники их в лесу выследили: мать щенка своего спрятала хорошо в листве, а сама не убереглась — застрелил её мужик из ружья. К новолунию в лесу девчонку нашли, во церкви покрестили, и разучилась она в волка перекидываться. Так до сих пор и живёт девушкою.  Грустная сказка у Волчицы. Оттого грустная, что она всем сердцем верит в неё и о маменьке своей жалеет. Кажется, ей было около пяти — к этому возрасту мы хорошо помним своё детство, но ведь оборотней не существует?.. Мне думается, детский ум приукрасил события прошлого, бережно создав для Волчицы ту картинку, которая не принесёт ей горечи воспоминаний.  Барышня садится рядом с Волчицею и гладит ту по тёмным с проседью волосам.  — Есть разные заповедные леса с густыми чёрными елями, — говорит Барышня, — и дикие сады с колючими кустами, и мутные топи с горькой клюквой на берегах. Они вот здесь, — она касается ладонью своей груди, — и заходить в них бывает очень страшно. Мы уходим туда, когда нам хочется рычать и кричать, плакать и выть от боли. Уходим, когда понимаем, что больше уже не дети. Уходим, когда хотим, чтобы нас оставили в покое, и блуждаем в темноте среди хищных зверей, цепких веток и липкой паутины. Но иногда мы берём с собой садовые ножницы, грабли и лопаты, обрезаем лишние побеги, выкапываем сорняки и сгребаем опавшие листья. Мы причёсываем свои леса, украшаем сады и собираем спелую клюкву на болотах, и тогда становится понятно: это самое-самое безопасное место в мире.  А ещё все наши леса, и сады, и болота стекаются в один большой общий Лес. Не все знают туда дорогу, но иногда в этом Лесу становится темно и зловеще: он превращается в лабиринт для тех, кто не научился выдирать сорняки и срезать больные побеги. И тогда Лес отчаянно зовёт всех тех, кто поможет ему затянуть старые раны. И он даёт знак и путеводную нить: «Я прародитель каждого леса, каждого сада и каждого болота, и откуда бы ни начинался твой путь, он всегда будет связан со мной».  Барышня замолкает, и по моей щеке катится горячая слеза.