Серьёзный коп

      Через призму двойного стекла свет ярким пятном ложится под оконную окантовку, освещая нижние брёвна охотничьего дома.       Вы смотрите, благородные ваны и асы? Сейчас начнётся ваша любимая игра на жизнь, где я постараюсь обмануть сценарий, предписанный для меня вами через Гурмана, изменить отравленные смертью буквы, переписав их смысл. Пришло время вырубить топором написанное пером.       Шкуры медведей, приколоченная голова оленя, кожа – всё ловит блики огня в искусственном камине. Умно: дыма нет, никто в жизни не догадается, что в глухом лесу может притаиться охотник или маньяк. Что, в сущности, коррелятно, если и с того, и с другого снять кожу, сравнив нутро.       Ренар останавливается рядом с диваном, некоторое время демонстрируя свой затылок, после чего разворачивается, расплываясь в демонической улыбке, жестом приглашает сесть. Отрицательно качаю головой, сложив руки за спиной, прохаживаюсь вдоль высокого стола, застланного связанной овечьей шерстью, незаметно подцепляю рукоятку ножа большим пальцем, притягивая к себе. В ту же секунду шейного позвонка касается холодный металл двуствольного ружья.       Выдыхаю, смотря в беснующиеся глаза Тьмы напротив.

Гурман здесь.

      Подмигиваю наблюдающему, улыбаясь уголком губ; резко пригнувшись, с разворота хватаю ладонью двустволку ближе к дулу, выстрел шатает отдачей меня и владельца оружия - пули угождают в потолок.       Натыкаюсь на водяные абсолютно спокойные глаза, неверяще задыхаюсь в вопросе, лезвие ножа замирает у горла - этого хватает, чтобы противник хладнокровно ударил в висок прикладом. Сознание теряет само себя скорее от шока, нежели от тяжёлого удара.       Пощёчина быстро приводит в чувство.       - Привет, друг, - усмехается Гурман голосом моего босса, скалится его улыбкой, потирая пальцами переносицу.       - Сэм, - то ли спрашиваю, то ли утверждаю. Надеюсь, что глаза врут, потому что реальность не может быть похожа на триллер. Злобные, расчётливые ублюдки прикидываются хорошими парнями только в хорошем кино, где злобного и расчётливого ловит и сажает в кандалы добрый и справедливый.       - О, видел бы ты своё лицо, - противно пищит, изображая истеричную даму навеселе. – Ради такого стоило существовать и… творить, - его глаза порождают мечтательный огонёк, отражающий пёстрый свет камина.       Наши поезда наконец столкнулись, сошлись, встретились; уворачиваясь на скорости, прекратили петлять, таиться в туннелях и искать приюта в депо. Передо мной Сэм Ланель, Гурман. Мой друг. Мой враг. Моя охота. Кровожадный сценарист. Беспощадный тактичный монстр.       Закрываю глаза, опуская голову вниз.       - Даже не спросишь? – опускается на корточки, просунув лезвие ножа под мой подбородок.       - Как давно ты… - слова даются с трудом, скрипя, кряхтя, они не хотят быть произнесёнными, отказываются верить и существовать в реальности, где Сэм, спасавший от чужих рук, замахивающихся на меня косой Смерти, сейчас заносит эту косу над моей понурой головой. Дёргаюсь, меня распирает горечь и интерес, больное любопытство стучит в голове.       Поднимаю взгляд.       - Десять лет назад, - остриё ножа проходится по тонкой коже под глазом, - десять долбанных лет тому назад, - шипит Гурман, вплотную приближается мясистым, потным лицом к моему, - ты спас сына какой-то чёртовой суки, а не моего мальчика, - крылья носа раздуваются; губы трясутся, белея от гнева, поджимаясь в натянутую книзу дугу. – Он лежал рядом с этим отродьем! Он лежал в паре метров от него! Почему? Какого блядского хуя ты выбрал ЕГО?!       Слова настигают меня вместе с запоздалым понимаем в декаду: то прошлое - от которого бежал, уносил ноги - и собственное я никогда не оставляли меня. Я думал, что смог оставить всё позади – там, в старом секторе города, вместе с фонарями, избитыми дорогами, запахом гари и страха; оказалось, в своих бегах не сдвинулся ни на шаг – с самого момента моего приезда, становления полицейским, подписался дать ответ за ключевое свершение собственных рук. Потому что…       Это Её ребёнок. Крохотное тельце, зажатое пирующими за столом Матери Огня, ласкающие щупальцами стихии угощение. Мальчик, такой живой, настоящий среди неугасающего пламени, намного нужнее грядущему, нежели сотни, тысячи, миллионы детей. Найдя своё законное место, рядом со мной, показался странным, ненормальным, галлюциногенным. Вокруг него просвечивало всё: и люди, и птицы, даже сами небеса, лишь он абсолютно плотный, реальный.       Солнце небес не светит ярче янтаря внутри его глаз. Для меня.       Гурман меряет шагами дугу полумесяца передо мной, явно успокоившись и разразившись монологом на тему моего скверного выбора.       - Ренар – это не твой сын?       Сэм замирает, прекратив брюзжать, устремляет на меня ненавидящий взгляд.       - Конечно, нет. Подобрал у больницы, оба родителя погибли, будучи врачами, - присаживается напротив меня вновь, погано улыбаясь. В душе возникает огромная досада: я представлял Гурмана великим тактиком, логиком, проводящим ритуалы подношения Тьме внутри себя с тщательным вниманием к деталям; сдержанным, горячим, а не сгорающим в котле жажды отмщения рассвирепевшим ублюдком. – Так и не спросишь, где твой сучёнок?       Сглатываю. Воображение рисует картины: одна хуже другой. Напрягаю руки, в запястья врезается верёвка, завязанная затейливым узлом. Стискиваю зубы.       - Под тобой. Буквально. Этажом ниже. В комфортабельном подвале без света в компании крыс, - знакомая прохладная сталь касается скулы, царапая. – Долго думал трахнуть его сразу или подождать моего драгоценного зрителя, который сможет оценить моё великое творение, так долго находящееся в разработке и наконец вошедшее в действие. – Рыкнув, наваливаюсь на ублюдка. Мощный удар в челюсть даёт обратный отток адреналину. Нос хрустнул. Морщусь, тут же получая удар ногой в живот. Ланель хватает ружьё, тут же упирая его мне в щеку.       - Ах ты жалкий, никчёмный… - злобное шипение брызжет ядовитой слюной во все стороны.       Опрометчиво было кинуть нож на пол, скорее хватаясь за двустволку.       Разворачиваюсь на полу, снося замахом ног Гурмана, кидаюсь к ножу, отпихнув ружьё в сторону, верёвка поддаётся туго, пугаясь бешеного взывания к Всевышним Силам, больше похожего на молитву Сатане. Узлы рвутся, Ланель хватает ружьё. Выстрел с расстояния в метр - падаю, в полёте успев метнуть нож. Шкура медведя, расстилающая передо мной и за моей спиной, ловит ещё одно тело.       От страха и ударившей в кровь огромной дозы адреналина боли не чувствуется. Поднимаюсь, придерживаясь за край стола. Кровь заливает мех на полу, трогаю раны – выходные отверстия есть, пули прошли насквозь. Хорошо. Если всё ещё стою на ногах – органы не задеты. Вероятно, за моими плечами чьи-то весьма немалые крылья закрывают меня от смерти. Рву рубашку, крепко завязывая под ранами ткань. Наклоняюсь к Ланелю, щупая пульс. Забираю ружьё, проверяя наличие патронов.       Осматриваю помещение – Ренар где-то здесь и наверняка слышал выстрелы. Вряд ли это единственное огнестрельное оружие в охотничьем доме.       Подняв третью шкуру, нахожу искомое кольцо, тяну, открывая крышку ящика Пандоры. Из него вырываются кладбищенские демоны-хранители, за ними - трупный запах из разложений невинности и страха человеческих душ. Начинает мутить от осознания, в какой компании Хрупкость коротал прошедшее время. Будет чудом, если он не расстался с рассудком.       Спускаюсь по ступеням прогнившей насквозь лестницы, нахожу свисающую полоску лампы, дёргаю. Характерный щелчок и грязно-жёлтый свет освещает подвал: низкая, продолговатая вручную выкопанная яма.       Шумно сглатываю, подобрав с полки у лестницы фонарь. Включаю, с затаённым страхом заглядывая в первый тёмный угол. Ещё раз осматриваю всё помещение: деревянные балки, подпирающие пол первого этажа.       Взгляд натыкается на странного вида вертикальный брус, немного расходящийся внизу в ширину и резко сужающейся до нормального размера балки. О, Силы небесные, это же плечи. Кидаюсь в два прыжка, залетаю за балку, опускаюсь на колени. Дрожащими пальцами щупаю пульс на бледной шее, светящейся в этой тьме намного ярче тусклого света лампы и откатившегося фонаря. Мерный пульс.       Ласково провожу ладонью по щеке, смотрю до рези в глазах на острое лицо, замурованное в страхе, грязи и крови. Аккуратно приподнимаю футболку. Обилие ссадин, гематом, кровоподтёков, темнеющих засохшей кровью, вызывают приступ вины, с которым невозможно бороться или хотя бы дышать, только задыхаться и позволять рвать себя изнутри. Разодрав, когтистый зверь вины возвращает контроль руке - дрогнув, она выпускает край футболки, а я поднимаю взгляд к лицу искалеченной нежности.       Задерживаю мгновение в тишине. Оно растягивается моим пристальным, удерживающим взглядом. Я держу Хрупкость в этой секунде, растягиваю её как можно дольше, ведь в следующую он может исчезнуть. Горло колет страх, забирается на гланды, заставляя сипло хрипеть, спускается на лёгкие – и кислород выходит вон, словно обиженная барышня с бала. Пир кончился, уважаемые асы и ваны. Я – главный вор, укравший угощение со стола Матери Огня. Теперь мне с ним пировать до тех пор, пока сознание не перестанет трепыхаться в черепной коробке. Мягко провожу кончиками пальцев по волосам, убираю прядь со лба, приближаюсь вплотную, почти касаясь кончиками ресниц его кожи. Неужели земная тварь, из кости сумасшествия и исковерканности, могла отобрать единственное настоящее, что я имею в своей реальности?       Веки приподнимаются, сквозь щели бледно светит янтарь. Смотрю в затуманенные ожиданием и скрытым страхом глаза. Он ждал. Кивает, словно прочитав мои мысли, садится ровнее, наклоняясь ко мне, хмурится, касаясь пальцами моего лица, убеждаясь в отсутствии галлюцинаций, отпускает выдержку на волю, падая в изгиб моей шеи. Не жалуется. Не хрипит. Не стонет. Не дёргает пережитое в душе. Да и душа не дёргается. Спокойная, свернулась клубочком на моей груди, пригревшись в спасении впервые, во второй раз с гордостью знания ждала, храня это чувство долгие годы; пригодившись, оно действует автоматически в режиме ожидания. Теперь я пришёл навсегда. Навечно.       Провожу тыльной стороной ладони по щеке, Тим поднимает голову, встретившись с моими губами в поцелуе обещания.       Сверху донёсся грохот падающей двери. Крики полицейских заполнили пространство, вниз со светодиодными дубинами слетается стая мужчин в форме.       - Дрю! – Гарен падает на колени рядом с нами, я качаю головой. Просто машу ей, чтобы он не делал такое обеспокоенное, пугающее лицо.       Уходя вслед за Ренаром из кабинета, я кинул на стол Гарена записку с россыпью неразборчивых слов, что успел написать на ходу: «Едь за машиной с отрядом».       Тим отстраняется, обернувшись через плечо, садится полубоком, словно закрывая меня собой. Мужчина озадаченно окидывает взглядом парня: - Идти сам можешь?       Хрупкость поднимается, держать за балку, поднимаюсь следом, придерживая его за талию сзади.       - Дрю, ты ранен! – очевидные высказывания - конёк нашего полицейского участка.       - Успокойся. Пуля прошла насквозь. Вроде ничего не задето. До машины доберусь.       Юноша делает шаг назад, прижимаясь ко мне спиной.       - Всё в порядке, - обеспокоенность рябит, словно оголённый провод. Касаюсь его голыми руками, незаметно пробегаюсь кончиками пальцев вдоль затылка, гася взрыв паники.

***

      Розалин слишком ворчлива для женщины. Такими брюзгами бывают лишь видавшие виды доисторические монументы египетских сфинксов, оживающих в свете полной луны.       Вздыхаю, стоически выслушивая порцию изысканных ругательств, пока в кабинет не заходит уставшая медсестра, посмотрев через плечо врача, окидывает меня сочувствующим взглядом, кашляет так громко, как может - Роза фыркает, не сочтя нужным обернуться и прервать заштопывание моей раны.       - Сэр, молодой человек, которого привезли с вами, отказывается от осмотра, - изгибаю удивлённо бровь, на что девушка продолжает: - Бригада по приезду осмотрела его, я лично убедилась в отсутствии каких-либо серьёзных повреждений, но… вы же понимаете, он провёл около суток у маньяка - нужно убедиться, что тот его не насиловал, - юной особе столь простая истина, нередко произносимая в пределах больницы, работающей с полицейскими управлениями, далась очень нелегко, с горячим чувством, растерянностью, жалостью к мальчишке, ровеснику, непониманием его спокойствия и рассудительности после пережитого. Наверняка, она рыдала, а он успокаивал, убеждая, что жизнь прекрасна. Усмехаюсь, наблюдая за девчушкой.       - Его не касались, - несмотря на убедительные речи Гурмана об ожидании меня к акту для зрителей восемнадцать плюс, пока я не увидел Хрупкость, причин верить маньяку не было. Его лицо и тело кричало бы об изнасиловании, но надрывалась только душа.       Клянусь стае в белых халатах соблюдать постельный режим, клянусь, пятясь скорее назад, чтобы с губ не слетело ещё невыполнимых обещаний.       Тим рядом, рассеянный, уставший, с глубокими кругами под глазами и печатью пережитого на лице.       Выходим из машины, вверх по лестнице. Наконец за закрытой дверью. Вдвоём.       Скрывается в проёме ванной, за шумом воды. Водное представление. Я приглашён.       Раздеваюсь на ходу, захожу внутрь душевой кабинки. Оборачивается. Смотрит. Столько доверия, открытости, искренности. Касаюсь взглядом шеи, ключиц. Многочисленные капли, скользят вниз, стремясь пройти полный путь от макушки до пят, подчёркивая отметины пальцев на запястьях, россыпь синяков на теле.       - Не делай такое лицо, - подушечки пальцев очерчивают подбородок, смотрю на него, затем внутрь него.       Это больно ощущать себя не Богом собственной вселенной. Понимать, что лишь движим кем-то сверху на арене большой игры. Что хуже: когда Боги наблюдают за тобой или когда не замечают вовсе? Мне даровали вожжи судьбы в человеческие руки, с жаждой упрекнуть в собственной никчёмности, невозможности, глупости. Даже найдя тебя, даже вытащив из пасти отравленного сумасшествием зверя, я ощущаю нестабильность нашего хрупкого «мы», нашего маленького, успокаивающе-тесного, одного на двоих водного мира с мириадами звёзд-синяков, парой янтарных светил, вокруг которых вращается планета со спутниками сомненья, преданности, принадлежности.       Я – старая, глупая планета, которая существовала вечность, не зная, вокруг чего вращается.       Наступила новая эра, начало нового конца для прозревшего.       - Ты такой красивый, - шаг через целый мир от одной стеклянной границы к другой, беру лицо в ладони. – Такой настоящий. – Нити моего мира так же глупы, как и я сам - находясь в вечной тьме, ища света, найдя его наконец, устремились, путаясь, к источнику, чтобы ослепнуть.       Закрываю глаза, зарываясь носом в мокрые волосы, обнимаю за талию, ближе. Ещё. Вот так.       - Теперь ты говоришь то, что думаешь, - ладонь скользит между лопаток, очерчивая позвонки. – Раньше постоянно лгал. Себе. Мне, - отрываю подбородок от его макушки, посмотрев в глаза.       - Ты тогда просто пришёл…       - Я знал куда идти, но не знал как, - наклоняется, выливает гель на руки, растирая в ладонях.       Под рёбрами тонкая линия и параллельная ей - зеркальная сестра; рядом алеет синяк, отражаясь в каплях воды - закрываю всё пеной, проводя ладонью по груди.       - Рана открылась.       Моргаю, выплывая из задумчивости. Перевожу взгляд на полоски пересечения ниток: тонкие ручейки, окрашенные в красный, мирно стекают к ногам.       Мальчишка поджимает губы, выключая воду. Вылезаю. Он следом. Облокачиваюсь на край раковины. Накрываю худые плечи полотенцем, промокая краями светло-рыжие волосы.       - Не нервничай. Не сахарный, не растаю, - мягко целую в губы, получив в ответ тёплую улыбку.       Уводит за собой в спальню. Впервые мне нравится неяркий свет лампы, криво падающий на юношу, отбрасывающий длинные тени, рисующий в парном танце с мимикой. Любуюсь задумчивостью в тонких чертах лица, плавными движениями поиска бинтов, словно тень скользит внутри тени.       Тепло, согревающее изящными пальцами ящики стола, дверцы шкафа, найдя искомое, опускается на мои плечи. Завожу руки за спину, упираясь ладонями на кровать, наблюдаю, как мальчишка одним бесшумным прыжком располагается на моих коленях.       - Больно? – в шёпоте нет нот жалости, сочувствия, сострадания. Только завуалированный, спрятанный вопрос и множество маленьких подвопросов, на которые в звучании голоса есть ответ. Поэтому вопросительное выходит утвердительным, настолько мягким, что, если бы слух имел физическую форму, в холода он скрылся бы в пледе из заботливого тона этого голоса.       Кладу ладонь на тонкое запястье, прекращая движения, делающие из меня мумию. Тим дёргается, выпадая из раздумий в своей голове, задумчиво изучает переплетение пальцев.       - Спроси, - касаюсь губами виска.       - Я знаю ответ, - улыбается, поднимая на меня взгляд.       - Он прозвучал только в твоей голове. Лично тебе ответа я не дал.       - Дал. В моей голове.       Спорить с твоей улыбкой и уверенностью в основах нашей реальности желания не возникает. Только целовать, убеждая в прочности твоих убеждений относительно нас.       Сонно мостишься на груди, тяжесть минувшего гасит янтарный свет, множество беспощадных к твоей вере мыслей.       Забираюсь в подушки и одеяла, ощущая, как и меня постигает спутник – Сон, обещающий мне покой и процветание в царстве Морфея. Сворачиваешься в клубок под боком, плотно прижимаясь ко мне спиной, позволяю сознанию уйти с достопочтимым спутником только после его клятвы. В твоих снах не будет кошмаров пережитого, страшного лица Гурмана и замахов в ударе когтистых лап, искажённых жаждой причинить извращённую боль; не будет могильника и чёрного цвета – подвал заполнял лишь он, даже сама суть Тьмы отказалась существовать в настолько гнилом месте. В твоих снах не будет сорванного голоса от криков или, скорее, терпеливого молчания, внутри которого сердце тонуло в океане страха и боли. Реальность Господина Морфия и все прочие существующие реалии имеют свойство совместимости и отражения. Опорой твоего настоящего являюсь я. Ни здесь, ни там не позволю пережить подобное.

Тело касается твоего. Душа - души.

      Шумеры были мудрее и старее нашего продвинутого технологией сознания. Основной опорой их убеждений являлось принятие всех бесконечностей настоящего в единое, где по ту сторону Сна две души, отбывающие через Границу обитания материального ложа, строили ячейку храма отдыха – дома Луны, куда приходили после дня, наполненного Солнцем, оставляя физические оболочки. Сон – есть лишь продолжение жизни, возможность хранить близких даже через единицу разных измерений, одним из которых является Смерть.

Пламя внутри тебя будет греть. Моё - бесконечно гореть. Мы построим дом. Там будем вечность коротать. Понятие быть рядом в созвездиях объяснять.

***

      Нос щекочет запах резко изменившейся атмосферы, словно за ночь стены впитали в себя понимание сложности, многогранности произошедшего. Воздух, обновлённый свежеприготовленными блинами, будит рассказами о принятии Хрупкости. За компанию шепчутся потолок и предметы интерьера, ощущая на себе смену времён.       Тим мерно порхает у плиты в моей рубашке. Облокачиваюсь на косяк двери, наблюдая за мальчишкой. Сегодня впервые за долгое время выглянуло Солнце. Помещение кажется светлее, квартира – уютнее: переезд из одной вселенной в другую даровал Богу Ра плести лучами паутины света на стенах.       - Дрю?       Моргаю, перевожу взгляд с колорированных оттенками радуги облаков.       - Я задумался, - улыбаюсь, садясь за стол.       - Мир сегодня и вправду прекрасен.       - Я…       - Ешь, - кивает, не позволяя даже начать. Моё выражение лица сказало всё до того, как прозвучало слово.       Протягиваю руку, погладив ладонью вдоль скулы.       Ты же знаешь, за пределами нашего маленького мира творится ад. Я должен ехать в участок и оставить тебя ожидать. Снова. Ноша этого чувства не тяготит тебя?       Потираешься щекой о пальцы, уткнувшись носом в ладонь.       Меня могла бы раздирать нежность, но она приминает кошачьими лапками внутренние органы, сворачиваясь в клубочек на дне колодца души.       Скольжу рукой к шее, воротнику, ниже, сминаю ткань, притягивая к себе, наклоняюсь через стол, целую в губы, измазанные персиковым джемом и улыбкой.

***

      Хрупкое счастье осталось на маленькой кухне сидеть на стуле и ловить солнечных зайчиков.       Я - в машину, сбрасываю остатки дурманящей пыльцы с плеч, готовясь встретить лицом к лицу хаос. Он застигает меня на ступеньках ветром, пинающим пустые пластиковые стаканчики.       Офис разнёс ураган из людей, объединённых скоростью; вынес на обозрение колонны документации. Из потаённых углов показались самые незаметные, интегрируя масть паники в решительные лица сильных.       Участок жужжит, разгребая себя из-под завалов жалоб, факсов от журналистов, вопящих дурниной телефонов.       Замираю в главных дверях, всматриваясь в каждое рабочее обеспокоенное лицо. Последовательно все пары глаз обращаются ко мне, жужжание по нисходящей смолкает - рождается тяжёлая тишина.       - Устроить пресс-конференцию через полчаса с журналистами в бывшем кабинете Ланеля. Отвечать на все телефонные звонки граждан и давать подробную и правдивую информацию на вопросы. Бумагами не заниматься. Офис в любом случае либо закроют, либо закроют. Других вариантов не вижу. Наш шеф оказался психбольным маньяком, и никто из нас, работая с ним бок о бок, за десять лет так этого и не понял. Ждём начальство из главного офиса соседнего города, курирующего наш район. Они уже оповещены?       - Да… - Гарен задумчиво садится на край стола, подвигая стопку бумаг.       - Где тело Ланеля старшего?       - В морге, при больнице, которая обслуживает участок, - народ засуетился, посылая хмурые взгляды своим ботинкам.       - Прекратить пенять на свою невнимательность, неосмотрительность и на всё, в чём каждый успел себя обвинить. Давайте мы вытрем страдальческую стойкость и лик мучеников с лиц и будем заниматься делом, а не носиться, как пчёлы, у которых королева склеила лапки.       Смотрю на Гарена, Сэма, Лока - на каждого, кто стоит недвижимо босиком на горящих углях. Получаю в ответ взгляды решительности. Два десятка перешагивают через клеймо дебилов, дегенератов, тупых полицейских, не могущих даже в собственном участке разобраться, отвечая по телефону всем и каждому, кипящему гневом и недовольством на том конце провода.       Люди по своей природе хищники. В основном, они поедают падаль, кружа над вдыхающими свой последний кислород. Мало тех, кто охотится на живых и диких, ведь они могут дать сдачи, например, сожрать. Сейчас, мы - те, кто охотился на диких, скрывающихся во тьме мира зверей, поглощаем стремительно уменьшающийся запас кислорода, впуская падальщиков на собственные земли.       Вопросов немного. Но от их тяжести над моей головой собирается грозовое облако. Звуки сухого, отчаянного любопытства выстилают медленно тянущуюся дорожку во времени. Часы замедляют свой ход, позволяя профессиональной этике остаться за рамками временного круга, где человек-хищник сепарируется, становясь просто человеком.       - Дрю, город у нас небольшой. На ушах каждый от мала до велика. Общественный шок не позволяет людям прогнозировать - только кидаться камнями, - Маунтер, старьёвщик, параллельно ведущий одну из двух главных городских газет, снимает галстук, пиджак, садясь тихо на стул.       - Неужели участок всё-таки закроют? – ещё одно отчаянье. Сегодня оно исполняет соло.       - Скорее всего сменят полицейских, нынешних уволив без возможности восстановления в должности. Каждый, работающий здесь, это понимает, - поднимаю ладонь, предотвращая тон сочувствия, сопряжённый с непринятием перемен. – Люди знают, что мы ощущаем вину. Но им от этого не легче. Поэтому офис принимает все звонки.       - Ренар?       Вздыхаю, переплетая кончики пальцев вместе. Ренар… жалостливый, жалкий мальчишка, испорченный и сгоревший вместе со своими родителями. В него вселился дух угля, на котором Мать Огня жарила угощение; дух столь извращённый и злобный, что полностью выжег человеческую душу из храма тела, сотворив себе темницу.       Сбежал скитаться во мхе и корнях деревьев в поисках нового Отца и Дарителя.       - Не найден.       - Завтра прибудет управление из главного офиса. Сейчас они подробно изучают информацию о случившемся. Как только станет известно о расформировании или сохранении нынешнего полицейского состава – я дам знать. Сейчас я хочу, чтобы СМИ успокоило общественность. Это не формальная просьба. Приложите максимум ваших писательских способностей, чтобы завтра не пришлось посадить целый город за массовое убийство. Все свободны.       Стальной стержень внутри – не бамбук. Он не вырастает из ничего, не увеличивается в высоту из прихоти. Сталь закаляется пламенем. Сейчас я горю.       Собравшаяся пробка вопросов без ответов, насытившись, рассасывается в заданном направлении.       - Господа, - прохожусь костяшками пальцев по стеклу двери. – На сегодня вы свободны. Полагаю, вы ответили максимуму вопрошающих. Те передадут остальным. Электричество отключить во всём офисе. Оставшимся любопытным, но более занятым в этот час, чем прочие, не стоит полагать, что наше отделение их игнорирует. Завтра всем прийти с утра в обычное время и работать в обычном режиме. Кроме этого я получил ответ на запрос в главный офис – приедут завтра. Не нужно ни к чему готовиться, - обвожу взглядом решительно настроенных биться за честь подразделения. – Расслабьтесь. Мы сделали всё, что могли, - иду к выходу, чуть задерживаюсь. Лично я не считаю, что мы - стая обезьян с пистолетами. Проработав с каждым из вас десять лет, я более чем уверен: каждый из вас Человек.

***

      Непривычно смотреть в вечернее небо на звёзды, когда отвлекает свет самой яркой звезды в собственной квартире. Поднимаюсь по ступенькам, открываю дверь, нахожу волнующее мгновенье прямо на пороге, шаг навстречу, руки обнимают за шею. Прислоняюсь лопатками к двери, прижимая к себе мальчишку. От него пахнет сиренью; в квартире стоит запах брёвен, как в доме, выстроенным собственноручно из лучших стволов леса.       Проводит кончиком носа по шее, отстраняясь, ведёт за собой на кухню.       - Это скорее ужин для героя, - усмехаюсь, садясь на стол.       - Разве это не так? – приподнимает бровь, садясь сверху моих колен. – Знакомая ситуация, словно карта из игральной колоды.       Поднимаю взгляд на Хрупкость с немым вопросом.       - Каждая карта имеет один рисунок, отражающийся вертикально. Играя с вальтом и королём, у обоих будет по четыре головы, две из которых смотрят вверх, две - вниз, но суть едина – это король и валет, - ставит локти на стол, блеснув глазами, укладывает подбородок на сплетение пальцев. – Некогда общественность чтила тебя героем, когда ты себя таковым не считал. Сейчас же общественность чтит тебя изгоем, но ты понимаешь, что совершил достойный поступок.       - И сейчас, и тогда я сделал то, что должен был сделать.       Некоторое время задумчиво наблюдает за мной, не моргая.       - Это был адский день, не так ли? – проводит большими пальцами под скулами. – Кажется, будто весь мир против тебя?       Мой мир покоится на моих коленях. Сидит, обнимая, заглядывая в глаза и щекоча дыханием кожу. Он явно не против меня.       Стекает, словно зыбучий песок, с колен, оставляя меня наедине с собой и невероятно привлекательным мясом. А я думал, что есть не хочу. В жизни всегда так: пока не увидишь – не узнаешь, что хочешь.       Вода смывает копоть города, её звук выбивает из головы ящики пандоры с хаосом мыслей о Ланеле и Ренаре. Открывать их не рискнёт даже Дьявол – к чему ему ад, заполненный режущим воем, грязью получеловеческой мысли, трусливого бессилия, жажды победить и готовности побеждённым быть, проекций Грумана и Ребёнка Тьмы. Хаос, режущий сталь, выстилающую внутреннюю поверхность коробки, имеет сотни оттенков к одному Ренару и миллиард к Сэму. Тысячи реинкарнаций сцен кричащей внутри меня боли, сумасшедшежадного взгляда Ланеля, горящих огоньков дьявола внутри диких глаз, тона Вершителя и писателя Судьбы – всё имеет циклический порядок увеличивающихся и повторяющихся мгновений. Оно осталось в ящике прошлого, навечно похороненного внутри меня, скованного титановым сплавом нынешнего. Голоса, слившиеся в гул, заточенные под металлом, становятся тише, стоит первым каплям воды коснуться кафельного пола душевой кабинки, заполняя её шумом, похожим на бьющий ключом водопад. Замолкают, затыкаются, клетка обрастает слоями. Скоро там вырастет мох.       Задерживаюсь на пороге спальни, привыкая к полутьме в лунном свете. Оборачиваешься, отражая Луну, мгновение глаза в глаза в неистовом, ничем не сокрытом желании; склоняешь голову на бок, прикрываясь ресницами в невинном жесте. Гипноз янтарных глаза спадает, позволяя моему взгляду скользнуть ниже.       Мне не хочется бросаться зверем и немедленно начать обладать этим сокровищем: рукам нужно погладить, взгляду - влюбиться в каждый миллиметр впалого живота и узких бёдер, сознанию - задохнуться в запахе тела.       Сглатываю, ты стоишь, не шевелясь, без тени сомнения демонстрируя себя.       Подплыть к тебе – не подойти, будто качает на намагниченных полях. Полотенце падает за борт.       Обнимаю со спины, прижимая к себе. Какой же ты тёплый. Разве такая аристократичная белизна может быть настолько обжигающей?       Грудью чувствую опалённые жаром лопатки, судорожно провожу ладонями вдоль рёбер с нажимом, натягивая прочную нить зависимости.       - Дрю, я…       Резкое движение к шее, поворачиваю за подбородок, накрывая искусанные в предвкушении губы своими. Разворачиваешься, буквально падая на подоконник, но мои руки быстрее: ловят под ягодицы, приподнимают, прижимая к себе. Языком ласкаю твой, сминаю губы, пробую, вечно пытаясь урвать кусочек, на этот раз в попытке утолить голод.       Пытаться слиться с тобой в луче лунного света – мне горячо, моя металлическая оболочка плавится, пытаясь соединиться с текучем под напряжением серебром молочной кожи.       Вселенная вокруг сжимается, наша – расширяется; я не готов в вертикальном положении выносить переустройство мира.       Отхожу назад, позволяя тебе отдаться в мою власть, ощутить во мне единую духовную и физическую опору. Лёгкий. Чувствуешь мурашками по коже моё бесспорное право феода, принимающего оммаж? Нет? Нечто большее – магические нити тянутся со всего мира, ложась тенями на твоё лицо, оставляя в хронографе вечности выражение в складках и уголках губ, неистового блеска в глазах, что, кажется, это и есть истина в последней инстанции.       Спотыкаюсь о кровать, удерживаю равновесие. Сердце так бьётся. Это единственный стук, что я слышу – два сердца в едином ритме.       - Дрю… - шёпотом по губам, горячим дыханием, переходящим на шею.       Мягко обнимаю, слегка сместив позиции, наклоняюсь, придерживая за талию, укладываю на спину, буквально сразу же растворяясь в сбившемся дыхании и звуках собственного имени.       Обнимаешь за бёдра, слегка приподнимая свои, упираясь в живот членом, рычу вправе обладать, теряя остатки контроля. Властно прохожусь рукой вдоль бока, сжимаю пальцы на ягодицах, утыкаюсь в шею полу-укусом – полупоцелуем, засасываю бьющуюся вену на коже. Стонешь, ёрзая подо мной, опаляешь дыханием край уха, заставляя меня вжать тебя в кровать. Фиксирую твёрдой хваткой за бёдра, поглаживая тазобедренные косточки, выцеловываю линию ключиц, забираясь языком в манящую ямочку.       Вкус и запах кожи вызывает каменную эрекцию, помутнение сознания вплоть до автоматических успокаивающих движений дрожащей рукой. Бесполезно. Облизываю сосок, сползая ниже, медлить и позволить себе утонуть в бушующем море желания – слишком хорошо, чтобы думать, слишком великолепно, чтобы ждать. Облизываю сочащуюся головку, вбирая в рот.       Выгибаешься в спине, лаская мой слух стонами, сгибаешь ноги в коленях, беспорядочно толкаясь в мой рот. Не позволяю ускользать и оборвать нить в наслаждении окончательно, аккуратно отстраняюсь, чувствуя, как внутри колотит от одного вида раскрасневшегося лица и жаждущих глаз. Наклоняюсь над тобой, убираешь от лица руку со следами зубов, в которой заглушал стоны, смотря мне в глаза; тянешься, нежно касаясь поцелуем губ, скользишь рукой к члену - оттягиваю нижнюю губу, наконец чувствуя тонкие пальцы, проходящиеся по всей длине ствола, обхватываешь ладонью, двигая рукой. Жадно впиваюсь в рот, насилуя обоюдной жаждой. Глажу яички, собирая с члена огромное количество смазки, массирую сжатое колечко мышц, проталкивая в узкое отверстие палец. Кусаешь за верхнюю губу, судорожно выдохнув. Отстраняешься, облизываясь, приоткрывая глаза в ожидании. Смотрю на тебя, покрывая лицо поцелуями, добавляю второй палец, продолжая растягивать, сгорая от желания. Видя лёгкое волнение, возвращаю губы к твоим, свободной рукой ласкаю член, потирая головку, оголяя её. Приподнимаешь внутренние уголки бровей, запрокидывая голову, гортанно стонешь. На миг замираю, пожирая взглядом черты лица, исполненные желанием близости, желанием меня, желанием принадлежать. Помассировав найденную точку удовольствия, извлекаю пальцы, сразу уперевшись членом между ягодиц, потираюсь, надавливая. Небольшое сопротивление и головка проскальзывает внутрь, заставляя меня гортанно стонать, резко двинув бёдрами до конца, вызывая шипящий крик боли. Сжимаешься, впившись ногтями в спину.       Нахожу взглядом глаза напротив, блестящие возбуждением, смешанным с болью.       Касаюсь пальцами щеки, мягко проводя подушечками пальцев вдоль скул, наклоняюсь к губам, выдыхая в них стон, слегка выхожу, вновь качнув тазом. Кладу руку на требующий внимания член, двигая рукой в такт своим движениям. Обнимаешь за шею, закинув ноги мне за спину. Постепенно увеличиваю темп, потерявшись среди криков удовольствия смешанных с выполнимыми просьбами «ещё», среди единого ритма и желания большего.       Теснота внутри давит, пульсируя, в руке «взрывается» член - оглушающий оргазм настигает следом, бурно и долго кончаю внутрь мальчишки, как будто в первый раз. Эмоциональная привязка к произошедшему настолько сильная, что мне кажется, будто я отключился на какое-то время. Придя в себя, обнаруживаю зажатого в моих руках Хрупкость, водящего губами по моим волосам. Приподнимаю голову, отрываясь щекой от его груди. Аккуратно выхожу из гибкого тела. Касаюсь губами его лёгкой, тёплой улыбки. Беру в ладони лицо, целуя каждый миллиметр. Обнимает за талию, ловя поцелуями мои губы.       Движим* моего времени меняет обыденность на ночное иссиня-чёрное небо, яркие звёзды, круговорот мыслей и песни сердца. Запахи кажутся острее, насыщенней. Мы только в начале нашего пути, и моё время продолжило свой ход. За непродолжительное время я понял, что жизнь, остановившаяся декаду назад, снова щедро льёт песок на дно моих счастливых часов. Этот ребёнок позволит вырасти ребёнку внутри меня, позволит обрести стимул для юной души, пробудившейся от долго сна поцелуем истинной любви.       - Спроси, - глажу ладонью светлые волосы, наслаждаясь видом мальчишки.       - Я знаю ответ, - сонный шёпот доносится спустя несколько секунд. Вера шумеров начинает обретать очертания на той стороне, впуская Хрупкость в чертог Сна. – Навсегда? – тонкая фигура маячит на границе, задержавшись, обернулась через плечо.       - Навсегда.       Форма теряет чёткость, исчезает, растворяясь в серебряном свете единственного светила Дома Луны. ____________________________ движим* - Правитель течения времени. В данном случае имеется в виду Тим, меняющий течение времени Дрю.