Серьёзный коп

      Сейчас       Постукиваю пальцами по рулю, моргая чаще вечернего светофора. Надавливаю на газ, неспешно сворачивая с главной дороги в заезд, ведущей в очередную человеческую канализацию.       - Ты долго, напарник, - хмыкает мальчишка.       Молоко на губах не обсохло – уже тыкает взрослому дяде. С любопытством заглядывая мне за плечо, приподнимает бровь: - Закрась эту царапину уже. Ездишь по городу аки памятник: смотрите все - на моей двери оставил когтистый автограф маньяк Фредди Крюгер!       - Что у нас? – надеваю протянутые перчатки, ступая к огороженной территории.       - Очередной маньяк. Ещё подольше ехал бы, девчонка точно разложиться успела, - даже не смотря на него, вижу перед глазами тупую ухмылку на роже.       - Она мертва. Ей нет дела, когда я приеду.       - Моему отцу – есть, и отделению есть дело, когда ты приедешь. Это твоя работа, между прочим.       Останавливаюсь, поворачиваясь полубоком к «напарнику». Прохожусь взглядом по неокрепшему на вид подростку, хмыкаю, задерживаясь взглядом на лице. Юношеский пушок покрывает щёки, только начал пробиваться, как трава весной, руки подняли бритву, неумело прошлись сломанной газонокосилкой, оставляя после себя борозды, сейчас скрытые под пластырем. Нахожу взглядом весёлые искорки внутри его глаз, утаскиваю их на морское дно, позволив медленно потухнуть и расслоиться в толще. Ресницы дёргаются в такт свистящему звуку, сглатываемого кома, выжидаю; втягивает губами воздух, побольше, чтобы застрявшее бревно проскочило. Не стоит откусывать столько, сколько проглотить не в состоянии. Делаю шаг вперёд, мальчишка поперхнулся вдыхаемым воздухом, закашлявшись.       - Твой отец имеет власть. Над тобой. Поэтому и пропихнул твою никчёмную задницу сюда, видя, что сам прикладывать руку к своему будущему не желаешь. Теперь и я власть над тобой имею. Ещё раз тыкнешь мне – десять кругов вокруг дома будешь бегать с трупом на руках, - медленно отклоняю голову назад, любуясь застывшей в глазах дерзостью, сменяющуюся крупицей понимания своего положения.       Разворачиваюсь, доходя, наконец, до ограждения, перешагиваю.       - Дрю, - судмедэксперт поднимает голову. Киваю в ответ.       Окидываю взглядом землистую девушку, землистые волосы, ноги, вывернутые пальцы с ярко-оранжевым маникюром. Привычно заламываю руку, массируя шейный позвонок.       - Родителям сообщили?       Гилма устало указывает подбородком в сторону.       Ещё более землистая, чем труп передо мной, женщина, полулежит на муже. О том, что она жива, сообщает лишь отсутствие паники у мужчины, бессмысленно смотрящего перед собой.       - Эй, ты куда? – женщина отрывается от протокола, подняв на меня взгляд. – У нас тут полно работы.       Осматриваю краем глаза молоденькую девушку, точнее оболочку, при жизни хранившую молодость и принадлежность к полу. В её лице нет смерти, в нём больше ничего нет.

***

      Ланель сверлит меня взглядом, сводя кончики пальцев на висках. Помассировав, пальцем толкает ко мне папку.       - Четвёртая, - обречённый звук его голоса умеет вселять безнадёгу. – Не отделение, а цирк какой-то.       - Не маньяк, а Неуловимый Джо, - просматриваю отчёт, задерживаюсь взглядом на цифре возраста. Всего лишь девятнадцать.       - Предыдущий Фредди Крюгер, нынешний Неуловимый Джо, просто отлично! Может операторов позовём, снимем кино?       - Твой сын придумывает им клички, - смотрю на главного из-за папки, рискуя нарваться на нервный срыв.       - Ах! Мой сын, значит! – началось. - А сам-то чего наехал на ребёнка? Чего прицепился со своим «ты-вы»? Ты же знаешь, он с самого начала хотел к тебе в напарники, чтобы учиться у тебя, стать похожим на тебя, у него вся комната утыкана раскрытыми тобой делами, - медленно изгибаю бровь – какие подробности. Ланель ловит моё удивление, стушевавшись, - с детства Ван Хелсингом зовёт, всё мечтал работать в паре…       Устало откидываюсь на спинку стула, серьёзно посмотрев на старшего.       - Я согласился, как ты выразился, работать с ним в паре, только потому, что ты потерял контроль над своим балбесом; сложив два и два, решил сразу пару главных проблем: по документам я теперь работаю в паре – никто не прикопается к твоему отделу, сына отдал под надёжное крыло, искренне веря, что я не дам ему пропасть и воспитаю из него мужчину, - и, конечно, из страха, что ненормальное, по твоему мнению, увлечение сына убийствами не трансформируется в какое-нибудь дерьмо, обеспечивающее пожизненное проживание в камере невесёлого режима с Фредди Крюгерами и Неуловимыми Джо.       Сэм вздыхает, проводя ладонью по лысине.       - Береги моего сына, Дрю.

***

      Круговорот маньяков не замкнётся никогда. Извращённые разумы ищут пищу в угоду своему больному виденью мира, кладут на алтарь жертву, уничтожая её физическую оболочку с целью высвободить собственными руками энергию души и поглотить, почувствовать призрачное насыщение, усиливающее голод в сотни раз, заставляющий искать новые, похожие энергии, заключённые в клетках плоти.       Гурманы – обожаемый мною предмет исследования. Нет ничего более невероятного, чем изучать мир через чьё-то виденье. Учитывая, что все вещи, на которые смотрит гурман, приобретают особый, утончённый вид и окраску, рождающуюся в больном мозгу, диаметрально противоположны восприятию жизненных уровней здорового человека, более того – большинства убийц.       Гурманы – ищущие на запах особого вида эманации души, заключённые внутри живущих.       Пресса пишет: «Изощрённо убиты три девушки в районе Лютер-парка. Наша редакция настоятельно рекомендует: девушкам с натуральным рыжим цветом волос, возраста от восемнадцати до двадцати пяти, не гулять поздно вечером одним».       Такое ощущение, что маньяк будет убивать всех рыжих длинноволосых представительниц женского пола. Какое наивное самовнушение.       Гурманы улавливают идентичные состояния жизненного мироощущения, они выбирают для себя наиболее привлекательное внутреннее содержание мыслей и настроений, оплетённых тонкими сосудами решений и убеждений. Зачастую подобные друг другу схожи внешне: например, они не отстригают и не красят волосы, предпочитая запускать в них пальцы, когда их внутренняя птица рвётся за горизонт; они возвращаются с занятий по рисунку или с игры на фортепиано после десяти вечера. Никто даже представить не может, насколько похожие по физическим признакам имеют идентичные внутренние вибрации.       Конечно, это не обязательно должны быть женщины, пол вовсе не играет никакой роли. Удивлённые выводы: «Среди череды убитых девушек оказался парень» - умопомрачительное «оказался» будто бы случайно, будто бы маньяк просто из прихоти убийства всадил нож под рёбра юноши, ибо рядом не оказалось рыжих девушек. Подобный результат мысли звучит дико и абсурдно. Тем не менее головы, из которых вытекают эти выводы, не прилагающие никакого усилия для прокачки нити между ушей, заполняют восемьдесят процентов бюро полицейских земного шара.       С другой стороны хорошо, что пресса об этом ничего не знает, иначе хроники пестрили бы высказываниями типа: «Три человека идентичного духовного наполнения изощрённо убиты в районе Лютер-парка. Наша редакция настоятельно рекомендует: имеющих одинаковой длины мысленные токи содержания восприятия времён года не гулять поздно вечером одним».       Усмехаюсь, поднимаясь по лестнице. Обычный день местного копа скоро подойдёт к концу – осталось только разогреть купленный ужин и насладиться тишиной. В этом театре слишком шумные зрители.       Останавливаюсь у входной двери, внутренне заскрипев зубами. Кого ещё нечистая сила привнесла на мою лестничную клетку в вечер пятницы? Надеюсь, это не ко мне.       - Простите, вы Дрю Оливер Гулай? – надежды не оправдались.       Оценивающе смотрю на мальчишку. После паузы кивком подтверждаю его слова.       - Так это вы? – интонация напрягает, как и то, что подросток подошёл слишком близко. Зрачки расширены. Наркоман? Убийца? Наркоман-убийца? Хмурюсь, настороженно вглядываясь в лицо непрошеного гостя.       Спустя минуту ситуация не меняется: я нахожусь в жадном переплёте взгляда, юноша не двигается, всё в его чертах кажется каменным, но глаза, как застывшая смола, веками превращённая в янтарь, искрятся жизнью.       - Чем обязан? – так близко, что дыхание шевелит кончики его волос.       Оживает, чуть отшатнувшись к стене.       - Ох, так это правда? Я так счастлив. Вас очень трудно было найти. Вы переехали, ваша мать ничего не хотела слышать… Город расширился, и эта новая зона…, - улыбка в уголках глаз, кажется, всё его лицо преисполнено радости. Руки касаются покрасневших щёк, похлопав. Прячет себя в ладонях, между пальцев остались щёлочки для наблюдающих меня глаз. – Я так рад… Трудно подобрать слова. Даже мысли в голове сложно выстроить. Тело шевелиться не хочет, ключи в пальцах не издают ни звука. Удаётся как можно удивлённее изогнуть бровь, подавая признаки хоть и не вербального, но всё же общения.       - Я Тим, простите, пожалуйста, что так неожиданно, я, наверное, напугал вас, - из моих рук извлекается пакет, от двери услужливо отходят. – Думаю, нам лучше поговорить внутри?       Прослеживаю взглядом жест, направленный в сторону моей квартиры. Задерживаюсь на кисти руки – с такими тонкими костями ему даже чашку тяжело держать, вряд ли у него под курткой прячется здоровенный топор, дабы принести месть на мою полицейскую голову за посаженных товарищей.       Открываю дверь, пропуская внутрь. Что же, под курткой топора не оказалась, только кожа да кости, прикрытые футболкой с призывом: «LOOK». Тощий, словно уличный кот, смотреть страшно. Разворачиваюсь, ухожу на кухню, доставая курицу из пакета.       Гость мелькает на стульчик, стараясь трансмутировать в его форму, явно неуютно себя чувствуя в нависшем молчании.       - Послушайте, я…       Прерываю, подняв руку:       - Поедим, потом выскажешься, - ставлю тарелку перед парнем, достаю столовые приборы. Ещё чего – на голодный желудок выслушивать явку с повинным или того хуже.       Жую курицу, рассматривая гостя, рассматривающего тарелку.       - Нечего тыкать несчастную птицу, ешь давай, - парень испуганно моргает, выпадая из мыслей, кивает, принимаясь за еду.       - Вещай, - повожу плечом, приготовившись переваривать информацию своим вторым полицейским желудком.       Заёрзав, пальцы вытягивают из кармана джинс сложенную фотобумагу. Беру протянутое фото, посмотрев на него, впервые удивляюсь настолько, что у меня почти открывается рот.       - Вы… вы помните? – смотрю на фото одиннадцатилетней давности. – Это я, я тот мальчик, что вы спасли из горящей больницы, - кладу фотографию на стол, смотря на ожившую историю, книгу с которой я закрыл очень давно. Знакомые янтарные глаза, тонкие, совсем по-детски сложенные черты лица, как будто ему всё ещё восемь лет, только ростом он стал с меня. Опускаю взгляд на длинные пальцы. Ты - Хрупкость. Точно. Её ребёнок.       Вздыхаю, прикрыв глаза.       - И что? – опускаю руки под стол, сжимая пальцы в кулаки. Перед глазами мелькает горящая больница, в ушах гремит треск стихии вперемешку с криками ужаса; торчащая из-под завала нога, испачканное сажей лицо.       - Вы в порядке? – из лабиринта давно сгоревшего воспоминания вырывает его голос. Проезжаюсь ресницами по его щеке, открыв глаза.       - О личном пространстве никогда не слышал? – вздрогнув, поспешно отодвигаю парня ладонью, уперевшись в лоб. Фыркает, усаживаясь обратно.       - Вы ведь жизнь мне спасли…       - Это мы уже выяснили, - сухо обрываю. Ситуация начинает напоминать какую-то дешёвую мелодраму. – Чего тебе надо?       Мальчишка поджал губы, опустив подбородок в ямочку между ключиц. Закатываю глаза. Сейчас заревёт.       - Я хотел бы сказать спасибо, - на удивление голос звучит резко.       - Не за что. Свободен, - ради этого искать человека с фото одиннадцатилетней давности? У него явно неверные представления о чувстве долга.       - Нет, я хотел бы отблагодарить вас, - членораздельно выговаривает каждое слово, подняв на меня напряжённое лицо.       - Говорю же: не-за-что.       - Я могу что-нибудь для вас сделать?       - Оставить меня в покое.       - Что-нибудь полезное?       - Это было бы самое полезное действие, что ты можешь совершить для меня.       - Я бы мог помогать вам с работой, - ещё одного молокососа мне не хватало.       - Нет, - словесная дуэль не вписывается в мои сегодняшние планы. Победа остаётся за мной, но очко в мою пользу парня из моей квартиры не убирает. – Доедай и уходи.       - Это вообще не съедобно, - морщится. Удивлённо изгибаю бровь. – Понятия не имею, где вы это берёте, но готовят в этом заведении отвратительно, - скрещивает руки на груди.       - По-моему, съедобно…, - теряюсь, никто никогда не критиковал мой выбор еды, хотя я никому и не предлагал.       - Я бы мог вам готовить, - оживился пацан. – Я очень хорошо готовлю.       Подпираю ладонью пульсирующий висок.       - Ты ведь не отвяжешься?       - Нет, - радостно оповещает меня, широко улыбнувшись. Тут же подскакивает, как ужаленный. – Не ешьте это, - остатки курицы от Махмурида Фаберже летит в мусор. Прежде, чем я успеваю возмутиться, уже из коридора парень добавляет: - Я сейчас быстро в магазин, потом вы отведаете настоящей домашней еды, - выхожу в коридор, ловя взглядом хрупкость. – Нечего вечно фастфудом питаться, - хлопает дверь, оставляя меня в звенящей переменой слагаемых квартире.       С обоев на меня с укором смотрят ветвящиеся зелёные лианы, шипят сверху лампочки, искрится ядовитой ухмылкой белый потолок, хором: "Привет из прошлого, Герой".       Позволю похозяйничать мальчишке на кухне разок. Приготовит - отвяжется. Нечего так ехидно обзывать моё добродушие потерей хватки.