Однажды в куче пейрингов

Зелина шла по почти пустым улицам Сторибрука, сжимая в руках связку ключей. Витрины магазинов были украшены бумажными снежинками и блестками, а двери магазинчиков обвиты гирляндами и мишурой. Шел снег, крупные белые хлопья путались в волосах Зелины и блестели под светом фонарей. На календаре был конец декабря. Часы показывали ровно пять часов, и, по логике, старшая Миллс еще час должна была сидеть в больнице. Но сегодня Реджина, тщательно следящая за каждым рабочим днем сестры, отпустила ее пораньше — Зелина долго уговаривала ту, так как очень хотела нарядить елку и украсить квартиру перед тем, как забрать дочку из школы. Сегодня они в первый раз собирались встретить Рождество вдвоем — обычно Ребекка делала это вместе с семьей Реджины. После родов Зелине отдали дочь, и первые годы ей казалось, что это сон и скоро она проснется в пустой камере психбольницы. Ребекка очень быстро росла, по выходным навещала отца, которого любила не меньше, чем Зелину - та сначала долго злилась, но потом привыкла. Ведь если бы она противилась, Ребекку могли просто-напросто забрать… А подобного Зелина допустить не могла, и поэтому, сцепив зубы, с дежурной улыбкой встречала Робина и отдавала ему дочь. Когда та с криком «Папочка!» выбегала из своей комнаты, сердце Зелины болезненно сжималось, и ей хотелось спрятать Ребекку ото всех и никому не отдавать, даже на пару дней. Но она понимала, что должна благодарить сестру хотя бы за то, что после всего ей разрешили воспитывать дочь самой. Чтобы начать жизнь заново, Зелина устроилась на работу психологом туда, где когда-то была заключена, как бы иронично это не звучало. Как было и с Реджиной когда-то, мало кто в городе хотел принимать ее. Но мэр попросила всех горожан дать Зелине шанс начать с чистого листа и даже уговорила вдову Лукас поселить сестру с племянницей в одном из номеров отеля. — Ты и правда стала героем, Реджина, — хмыкнула Зелина тогда, когда вдова Лукав с неохотой, под строгим контролем мэра выдала ей ключ от их с Ребеккой будущего жилища. — Спасибо. Слова, вылетевшие из уст Зелины, по отношению к Реджине звучала дико и странно, но все же настолько искренне, что мэр улыбнулась уголками губ. Она видела в Зелине себя и поэтому надеялась, что сестра оставит беспочвенную месть и сможет стать по-настоящему счастливой. А Зелине почему-то в тот момент меньше всего хотелось разочаровывать настолько уверенную в ней Реджину. Зелина, съежившись, открыла входную дверь в гостиницу и поднялась на нужный этаж. Она достала ключ, сняла шапку и пальто. Зелина попыталась открыть дверь, но замок не поддался. Когда, нажав на ручку, Зелина обнаружила, что дверь открыта, в ее голове появилось довольно много вариантов насчет того, кто мог проникнуть в их с Беккой квартиру. Довольно много, кроме одного, который и был реальным: осторожно шагнув за порог, Зелина увидела, как с выключенным светом и зажженными свечами ее дочь под включенные на радиоприемнике рождественские песни тащит через гостиную коробку с новогодними игрушками. — Бекка, — удивленно обратилась к дочери Зелина, повесив на крючок пальто. — Разве ты не должна быть в школе? И… Где ты взяла ключи? — Мама, ты задаешь слишком много вопросов, стоя у входной двери. — Реббека улыбнулась, донесла до уже стоящей елки коробку и опустила ее на пол. — Хочешь чаю? Я заварила твой любимый, зеленый. Сейчас я тебе все расскажу. Зелина покорно зашла ванну, помыла руки и переоделась. Вернувшись в гостиную, служащую по совместительству и кухней, она села за стол. Ребекка выключила радиоприемник, поставила чашки с чаем на стол и села напротив. — После уроков с нами осталась Мэри Маргарет и отпустила нас с продленного дня. Вернее, меня. Она сказала, что мне нужно подготовиться к кануну Рождества. И встречи его с тобой. Прости, что не предупредила. Ты ведь простишь? — Ребекка умоляюще посмотрела на нее своими большими темно-зелеными глазами и попыталась заправить в прическу медную прядь. — Хорошо, предположим, Мэри-Маргарет отпустила тебя, и мне не зачем тебя ругать, — за двенадцать лет знакомства с Белоснежкой Зелина впервые была за что-то благодарна той. — Сегодня Реджина тоже отпустила меня с работы раньше, чем обычно, — на секунду ей даже показалось, что Реджина договорилась с падчерицей о том, чтобы раньше отпустить и Зелину, и Ребекку. — Но где ты взяла ключи? — Ты будешь немного недовольна, поэтому глотни чаю на всякий случай. Мята успокаивает, — Зелина рассмеялась и немного отпила горячего напитка. — Я взяла ключи у па… Робина. — Ты ходила к отцу? — подобного Зелина никогда дочери не запрещала, но та и сама не пылала желанием ходить к Робину. — Да. Они с Роландом и Генри пекли шарлотку в ожидании Реджины, звали присоединиться. Но я отказалась и попросила у папы дополнительный ключ. Правда, чтобы дать мне его, он зачем-то звонил Реджине… Но в итоге я здесь. И ключ я верну, обещаю. — Что ж, Робин такой же родитель, как и я, поэтому я не могу запрещать тебе видеться с ним, — Зелина попыталась улыбнуться. — Я даже думаю, если бы ты захотела отпраздновать с папой и его семьей Рождество, как обычно и происходило, я… — Ребекка перебила ее, заметив, что Зелине тяжело говорить подобные вещи. — Мам, ты ведь знаешь — папе и без меня хорошо. Когда пять лет назад я только начала праздновать Рождество с ними, да и в принципе не ложиться спать в этот день, я чувствовала себя чужой. У них была своя атмосфера, свои шутки и ритуалы празднования. Видимо, потом они привыкли к моему присутствию, но я никогда не забуду, с каким трудом Реджина скрывала нелюбовь ко мне… Когда-то мне было от этого очень больно. От того, что у папы другая семья, что я никогда не была нужна ему… Но сейчас я поняла, что мы с тобой — самая что ни на есть полноценная семья. Ты можешь быть и мамой, и папой, и подругой, и сестрой, и учителем одновременно. Ты самый лучший человек для меня, которого я очень сильно люблю. Я знаю, как к тебе относятся в городе и кем ты была. Но ведь главное здесь слово «была», правда? Ребекка сжала ладони Зелины и улыбнулась сквозь слезы. Слова, сказанные ею, для Зелины казались сном, видением. Никто и никогда не говорил ей подобного. Ей хотелось ответить дочери длинной и красивой речью, в которой она бы рассказала, как любит Ребекку и как рада быть с ней в канун Рождества… Но все слова застряли комом в горле, и Зелине тоже захотелось заплакать. Но она не стала этого делать. Она встала, подошла к дочери и обняла ее настолько сильно, насколько могла. — Я тоже очень сильно люблю тебя, моя маленькая горошинка. Ребекка не любила это прозвище, но в тот момент ей было все равно. Наконец после длительных объятий она выпустила Зелину и спросила: — Что ж, может, приступим к подготовке? А то мы что-то поддались меланхолии. Зелина вытерла слезы дочери тыльной стороной ладони. — Приступим. Ребекка включила радио и подошла к коробке с игрушками. Зелина вынула оттуда гирлянду и обвила вокруг веток. Потом она направилась в комнату, принесла оттуда связанные Ребеккой снежинки и украсила ими окна. Удостоверившись, что они вполне удачно висят, Зелина приступила к приготовлению рождественской индейки. Смешав все нужные специи, разморозив саму индейку и совершив остальные нужные действия, Зелина поставила ту в духовку. Посмотрев на дочь, она задумалась. Еще утром она сильно волновалась, ведь это Рождество должно было стать первым, проведенным с дочерью, и все должно было пройти идеально. Но сейчас ей почему-то стало все равно, сгорит ли у нее индейка, отвалятся ли блестки с мишуры… Рядом с ней был человек, которого она любила так, как никогда никого не любила. Рядом был тот, кто любил ее. — Мама, подойди, пожалуйста, — Ребекка вывела ее из раздумий, и Зелина покорно подошла к дочери. — Посмотри, какой классный кулон я нашла. Может, тоже повесим его на елку? Ребекка протянула матери кулон — тот самый, в котором когда-то заключалась вся сила Зелины. Тот, которого ее лишила Реджина во время их решающей битвы. Тот, который очень много значил в прошлой жизни, наполненной злобой и местью. — Знаешь, — Зелина бережно взяла из рук дочери кулон. — Эта вещь напоминает мне о том, о чем хочется не вспоминать. Глядя на нее я испытываю отнюдь не положительные эмоции. Ты сказала, что важно не то, кем я была, а то, кем стала. Но ведь чтобы забыть о прошлой жизни, о вещах из прошлого тоже было бы хорошо не думать? Ребекка прикусила губу. — Разумеется, если этот кулон связан с чем-то плохим, мы не будем его вешать. И ты права: о нем вообще было бы неплохо забыть. Наступила тишина, которую нарушила духовка, коротким звоном оповестившая их о том, что индейка готова. Зелина бросила кулон под елку и продолжила приготовления блюд. Ребекка закончила наряжать елку и начала пристраивать оставшиеся игрушки. В канун Рождества, обменявшись подарками, мать и дочь сидели на подоконнике и пили зеленый чай. Они не говорили — им достаточно было сидеть рядом, в одном помещении и у одного окна. Трудно сказать, что они чувствовали в тот момент. Чувство полного удовлетворения, когда тебе кажется, что счастливее, чем сейчас, ты себя не будешь чувствовать никогда. Снежинки — большие и пушистые — кружились по улицам Сторибрука, где в каждой квартире, в каждом доме, была своя рождественская идиллия. — Ребекка, расскажи мне, — Зелина отпила чая, — как там дела у Реджины и Робина? — У Реджины и Робина… — равнодушно начала Ребекка. — Роланд ждет прихода Санта-Клауса, Генри пытается загнать Реджину и Робина под омелу, если он, конечно, вообще празднует с ними — иногда он встречает Рождество с Эммой и Прекрасными. Реджина печет яблочный пирог, а Робин обнимает ее за талию. У них очень чудно, правда, они самая настоящая крепкая и дружная семья. Только вот я там будто чужая. Потому я и решила встречать Рождество с тобой. И не зря. — Хорошо, что решила, — хмыкнула Зелина. Слушая рассказ дочери, она не стала завидовать Реджине, даже в душе. Ей впервые стало радостно за ту. Да и за себя — ведь Ребекке на самом деле больше нравится проводить время с ней, Зелиной… Когда Ребекка отошла в комнату примерить темно-зеленое, подаренное мамой, платье, Зелина подошла к елке и подобрала кулон. Через пару мгновений тот оказался в мусорном ведре. Зелина выбросила его, как остаток прошлой жизни, что строилась на беспочвенной мести сестре. Впереди была новая жизнь — счастливая и светлая, наполненная местами веселыми, местами печальными, но все же теплыми моментами, проведенными с дочерью.