В ритме танца

IV И они начали искать. Вначале они просто ходили среди опустевших домов, заглядывали в грязные едва просвечивающие окна в попытке разглядеть хоть что-нибудь среди пепла и пыли, стучали в двери там, где они были, блуждали по домам там, где дверей уже не было, либо те были нараспашку. Они рылись под кроватями и по шкафам, они заползали в дупла деревьев, переворачивали одеяла, искали бомбоубежища, оглядывали крыши. Но ни на крышах, ни под землёй, ни над землёй не было видно ни единой живой души. Были лишь ошмётки, была грязь, неухоженные дома, спешно оставленные хозяйства, разбросанные вещи, заросшие и сухие огороды. Сильных следов пожара видно не было, как это было в Ивограунде, лишь в нескольких местах проглядывали сухие погорелые места, но более устроенная система тушения, автополивка и каменные дома сохранили пустынный город в намного более приличном виде. Как бы то ни было странно, и здесь тоже не было видно не только живых людей, но и лежащих по всему городу трупов, покореженных временем и страшной болезнью. Лишь земля, лишь лёгкий ветер и дома, призрачные, без единого жильца, но всё ещё готовые принять к себе любого беглого странника. Тогда они начали кричать. – Ау! – кричал Доктор в надежде, что люди хотя бы сами найдут его по слуху, если сам он не в силах их увидеть. – Здесь есть кто-нибудь? – Хэй! – кричала Спэлл, почти на сто процентов уверенная в том, что вся затея была бессмысленна, и ни одного живого человека они здесь больше не найдут. – Люди! Вы тут!? – Люди! – вторил ей Доктор, пробираясь вдоль жилых кварталов и парков. – Мы свои! Мы хотим вам помочь! – Наро-од! – закатив глаза, лишь для виду верещала леди. – Кто-нибудь! Отзовитесь! – слово за словом теряя надежду, Доктор шёл дальше и дальше вдаль. – Горячая кукуруза! – с южным акцентом вскрикнула Спэлл, словно прогуливалась вдоль моря на каком-то курорте, а не ходила сквозь безжизненные дома по опустевшему городу, потерявшему всех своих жильцов по причине страшной болезни, хотя на всей планете не было ни единого моря, а только густые леса, высокие горы и озёра среди них, хотя есть вероятность, что особо большие озёра жители называли и морями, но об этом никто никогда не узнает, если, конечно, случайно не окажется в том времени, когда эти люди ещё не потерпели никаких катаклизмов. – Подходи, набирай, раскупай, недорого! Между кустов прогрянул короткий смешок мужчины. – Человек! Откликнись! – с отчаянием крикнул Доктор и затих, понурив голову. Вероятно, искать людей и действительно было глупой затеей. Увёз бы Спэлл на другую планету, как самую везучую, а к остальным даже и не вмешивался, как это делал каждый из его расы, не считая его самого. Не в его праве оставлять живых, если историей заведено, чтобы вымерли все, он понял это уже за одно-единственное путешествие на одну удивительную планету, соседнюю с его любимой Землёй, когда он возомнил себя богом и пытался изменить события, повлиявшие на всю историю освоения космоса человеческой расой. С другой стороны, эти события были отнюдь не историческими, он о них ни разу не слышал, и, даже наоборот, этих событий ни за что не должно было произойти, так почему бы ему не оставить в качестве свидетелей хотя бы нескольких человек, если он не может вернуть планете прежний вид и предупредить свершившееся? Окончательно охрипнув, они вернулись к первоначальному плану и открыли дверь очередного дома. По виду это был самый обыкновенный дом, совершенно такой же, как и все дома вокруг. Белый, с красной крышей, покорёженный недавними ураганами, с чуть опавшей краской, он не отличался ни своей бедностью, ни богатством, он не был уродлив или неблагоустроен, он не был украшен резными перилами или красочными ставнями. Обычная деревянная дверь открывалась внутрь небольшой прихожей, на вешалке которой до сих пор висели огромное количество женских шляп с широкими полями и стояло несколько солнечных зонтиков, несмотря на лесистость территории. Прихожая вела в большую гостиную, приятно ухоженную и, даже при том, что дом находился уже больше недели не жилой, почти не запыленную. Посреди небольшого столика стояла красивая ваза с уже засохшими цветами, рядом лежала большая стопка газет. Верхний заголовок красочно гласил: "Осенний фестиваль состоится возле Ивограунда уже через неделю! Вся Земля готовится к этому знаменательному событию! Последние приготовления показали, что именно этот праздник запомнится всему человечеству как самое незабываемое событие века!" Красивое кожаное кресло было в нескольких местах протёрто до дыр, стоявший рядом диван же, наоборот, лишь украшал место, и было ощущение, что он оказался здесь совсем недавно, хотя ножки его уже успели заржаветь, а низ потрескаться от частых прикосновений тряпкой и шваброй. Большие окна были чуть приоткрыты, но туго зашторены плотными рыжими занавесками, пропуская солнечный свет, но не взгляды любопытных бродяг, проходивших мимо этого дома. Открытая дверь вела из гостиной прямо в одну из спален, единственную на этом этаже, но большую и красивую, будто она являлась достоянием всего дома. Высокая одноместная кровать была застелена шелковистым нежно-фиолетовым покрывалом, а сверху над ней располагался из той же ткани навес, украшенный лёгкими ажурными оборками. Несмотря на некоторую интимность помещения, окна в спальне не были укрыты ни шторами, ни даже маленьким тюлем. В комнате жил один взрослый человек, одна молодая женщина, заботящаяся о порядке и о себе, это было видно и по виду комнаты, и по фотографиям, стоявшим на тумбочке рядом. Вот светловолосая красавица радостно сидит на скамейке во дворе и мечтает о будущем, вот та же девушка, чуть испуганная, сидит в кругу подруг перед гаданиями, вот она стоит с букетом цветов и держит в руке за распутавшиеся нити шелковистые пуанты, вот она, уже женщина, с забранными калачиком волосами, держит на руках младенца. Доктор поднял последнюю фотографию обратно на лапку, заглянул под кровать, окликнул людей и двинулся дальше. Следом за массивной тёмной дубовой лестницей с широкими надёжными перилами и удобными устойчивыми ступенями находилась ещё одна дверь, такая же твёрдая, как и всё вокруг, которую невозможно было пробить даже острым стальным топором. Пришлось доставать отвёртку, чтобы открыть заевшую задвижку, настолько долго её никто не трогал. Вид за дверью совершенно контрастировал с теми ухоженными комнатками, что находились внизу. Грязное постельное бельё, окропленное в некоторых местах следами крови десятилетней давности, было неуклюже брошено на шаткую кровать с покосившейся ножкой. Когда-то она была так же прекрасна, как и та, что находилась снизу, возле одной ножки даже были видны остатки опоры для навеса, который ныне был неизвестно где. Резная спинка и кое-где не потёртый лак ясно говорили о том, что место было не из тех, которые выбирают просто чтобы отмахнуться, пусть царапины от зубов и ногтей выражали то, что к обитателю комнаты обращались далеко не приятно. Опрокинутый давным-давно шкаф никто даже не собирался поднимать. Из открытой дверцы под ноги путникам высыпалась груда замусоленных детских игрушек ручной работы. Поленья, тряпочные куколки, различные ветки и скрепки, вот чем играл здесь ребёнок, вместо того чтобы поражаться ходячим пони или замком принцессы. У одной из кукол были напрочь выдернуты волосы, у одной из кукол были выпороты глаза, а полученные дырки - аккуратно зашиты теми самыми волосами. Сама кукла была лишена любого одеяния, руки и ноги беспомощно болтались вдоль тела, а на спине были закреплены, словно крылья, две тоненькие булавки, украденные из швейного набора. – Вуду.. – со сжавшимся сердцем Спэлл взяла в руки бедную испорченную игрушку, превращённую в орудие смерти невинной детской рукой. – Ею нельзя убить человека, несмотря на все слухи. Но возможно серьёзно покалечить, если этого хочется.. Голос её был сиплым от долгого крика и от ужаса, который вносил вид этой комнаты. Подойдя к камину, девушка стоявшей рядом кочергой потянулась к вытяжной трубе, и вскоре из вываленной кучи пепла стали появляться кости мелких животных, девичьи украшения, несколько книг в потрёпанных обложках и горстка золотых монет, которые мадемуазель прибрала к себе. – Это нам ещё может понадобиться, – объяснила она, с неприязнью оглядывая стены и выходя наружу. Простая белая краска, заменявшая обои, нигде не оформленная и никак не прикрытая, в некоторых местах успела потрескаться и обвалиться, порой не без помощи своей маленькой хозяйки. Большими буквами корявым печатным почерком прямо над кроватью было выведено ярким чёрным углем: "НЕНАВИЖУ". Кое-где просвечивали иные символы: пентаграммы, анкхи, кресты, берегини. Иногда уголь сменялся засохшей кровью, за много лет уже успевшей впитаться в стены, по всей комнате не было ни единого свободного места, где бы не было нарисовано совершенно ничего. По окну, прикрытому снаружи длинной красной занавеской, тонкой струёй шла лёгкая трещина, продолжала идти по зеркалу, висевшему в нескольких сантиметрах от окна и заканчивалась на чёрно-белой фотографии светловолосой балерины с красивым смуглым молодым человеком. Фотография хранилась в целости и сохранности, но была перечёркнута накрест от угла до угла яркой кровавой дорожкой, проявлявшейся даже на обратной стороне бумаги. Открыв ящик деревянного стола, исцарапанного ножами и ногтями и испещрённого символами со стены со всеми их значениями, Доктор заметил маленькую чёрную книжку, едва не слившуюся с золой, которой он был заполнен. Перевернув страничку, он заметил ещё несколько защитных символов, которые, по видимому, и спасли вещицу от участи остального содержимого стола, а в самом углу уже красивыми чёрными буквами было каллиграфично подписано: "Личная собственность М.Вирл". Мужчина заинтересованно пролистал странички, но позади уже ждала Спэлл, да и мало ли кого можно было найти во всём доме, поэтому таймлорд запихнул книжку к себе в карман и побежал вслед за девушкой на улицу.