He keeps on running, running, running

Над горизонтом краснеет шар осеннего солнца, забирает свет и теплоту уходящего августа. В небе ни облака — густые переливы темных и ярких красок среди ясной синевы. Тишину у дома разбавляют крики низким сиплым басом. Тяжелый удар, обрушившийся раз, второй — и краснеет, как светило, кожа на детских щеках, мокрых от слез. Он держит его крепко за предплечье, хрупкое, трясущееся. Со страхом в больших черных глазах ребенок получает летящий наотмашь удар прямо в грудь. В воздухе, в четырех стенах запертом старыми деревянными окнами, вонь сырости, сигаретной отравы, перегара. Только безнадежный всхлип может вырваться из маленького рта мальчика, уже прижатого к захламленному углу спиной напором здорового кулака. На завтра побои некрасиво расплывутся фиолетовым. * С самого появления на свет будто оклейменный лишним, извернувшийся по-другому еще в утробе материнского организма и принесший столько страданий ей. Ее плоть пришлось вспарывать, чтобы явить на свет ребенка с синей кожей, который начал кричать не сразу. Недоношенный, хрупкий и нелюбимый с первого вздоха Ким Чонин еще не знал, что последний раз, когда он прикоснется к матери, будет на седьмом дне после его рождения. Разве станет женщина терпеть унижения? Разве смирится с ссадинами, оставленными мужчиной, в которого она пару лет назад так горячо влюбилась? Разве закроет глаза на то, что в холодильник тот приносит одни звенящие бутылки, заполненные спиртным? Нет. Ни одна женщина, пока она ощущает себя ею, не вздумает так поступать. И при таком раскладе остается понять, что стоит больше: женщина или мать... Эти два слова не стоят на одном уровне на весах, выходит, да и не покоятся в одной чаше в паре — потому что мать первой покидает этот дом, исчезая из жизни своего ребенка. *       Ничего нового для школы нет в том, если в кого-то постоянно тычут пальцем, избегают, отходя на три шага, высмеивают и не понимают — Чонин это точно знает. Он знает, что заслуживает этого, потому что хотя бы то, что из родителей у него — только алкоголик, уже является предосудительным. Сгорбленная спина под грязным форменным жилетом. Длинная челка, закрывающая два шрама на лице и синяк на виске, или лбу, или щеке... Ботинки с оторванными пятками, подклеиваемыми аккуратно раз за разом. Всегда прокушенная губа. Всегда подбитые коленки. И к десяти годам Чонин не сказал бы, что одному в его случае жить плохо: так хотя бы никто не пытается разговорами ковырнуть незаживающую рану (как сам Чонин любит делать с ссадинами на коленках). Если его жизнь такая, значит он того заслужил — в это он верит. И становится легче. Правда. «Школа жизни» — было темой одного из уроков литературы. И Чонин в это тоже верит. Все может быть своеобразной проверкой и подготовкой к будущему, которое, вероятно, не будет слишком сладким, как детство... как сейчас. Так сказал учитель. Но если сейчас у Кима не такое, как у всех, может ли оказаться, что в будущем его вовсе ничего не ждет? Как сможет в его жизни что-то перемениться потом, и в какую сторону? Ответ на вопрос приходит с появлением новенького в классе. Он — по незнанию — садится рядом с Чонином. Чонин — по обстоятельствам — разукрашен ярче обычного, да и мизинец левой руки кажется выгнутым под неестественным углом... — Ты в порядке? «Он китаец?», — проносится в голове Кима. И, собственно, становится ясным то, почему никто из класса не подходит к новенькому после урока (Чонин прослушал имя, когда тот представлялся) — он, выходит, тоже не такой. Чонин поворачивается к говорящему из-за спины машинально. Кивает, мол, да, все хорошо. — Ты уверен? — Да, — собеседник даже вздрагивает, услышав хриплый от долгого молчания голос. Чонин складывает вещи в старый рюкзак, и после пяти секунд тишины отвечает на настойчивое: — Ты действительно в этом уверен? — коротким, через секунду, тихим, почти под нос: — Это личное... — чувствуя то, как в момент рана, которую все же решились всковырнуть, зачесалась. Чонину становится не по себе, когда в этот же день учитель просит его задержаться для разговора. Когда они остаются одни и та бросает взгляд на его карман, в котором спрятана кисть левой руки. Когда та спрашивает у него, все ли в хорошо дома. Когда просит пройти вместе с ней в медпункт. И ведь она совершенно точно знает, что нет, не хорошо! И не было с первого дня его учебы, и это всем известно! Выходит, для того, чтобы на это обратили внимание те, кому не должно быть все равно, нужна жалоба какого-то новичка? Ты будешь хромать и гореть ссадинами по телу, но никто не шевельнет пальцем, пока на проблему не укажут прямо. И где, в таком случае, был этот китаец, когда он действительно ждал помощи три, четыре года назад? Что может испытывать забитый и затоптанный в пол ребенок, когда учителя рот, как под грузом, кривится, а глаза за толстыми стеклами расширяются, завидя тонкую фигуру без рубашки в кабинете медсестры, а ее трясущаяся рука ищет в сумке телефон. Паника. Что будет, если об этом заговорят? Что случится, если начнутся разборки? В какой мере он будет избит на этот раз? Ответ в тревожном беспорядке мыслей разискивается практически сразу. Нужно бежать. Сейчас же. Чонин собирает все вещи, которые вмещаются в увесистый рюкзак, и впервые в жизни ворует — из собственного дома деньги отца и совсем немного еды. В детской голове будущее уже ясно высвечивается холодными улицами, домом-мостом или домом-подворотней (чем угодно, только лишь не местом, откуда он бежит), мокрыми рваными кроссовками из мусорных баков и едой за три копейки, брошенные в жалости маленькому попрошайке. Перспектива жизни на улице кажется чуть ли не романтичной сказкой вместо горчайшей реальной угрозы чониновскому существованию. И слава тому, кто свыше управляет человеческим судьбами: на третий день Кима, уснувшего в холодном октябре на скамейке у вокзала, забирает полиция.

******

Разборки с отцом, поиск матери, которая, как оказывается, два года назад скончалась от передозировки, не становится для Чонина самым сложным периодом. Эти следствия — возможность и надежда выдохнуть спокойно. Знать, что отец лишается прав на Чонина и тем более на его беззащитное тело, на его жизнь. Знать, что он не сможет даже при всем желании добраться до сына: заперт решетками наглухо и пробудет там достаточно для того, чтобы Чонин успел спрятаться. А прячется он не сам — его помещают в один из детских домов, расположенных в соседнем городе за неимением свободных мест в родном. Лучше и не придумаешь. В доме куча таких же забитых, как он; много наглых, и много странных, неприятных. Чонин решает, что придерживаться прежнего курса — на одиночество — становится невыгодным, когда чувствует, что одному можно сойти с ума не только от отсутствия общения как такового, но и от притеснений группы мальчишек, задирающих таких, как он, одиночек. Поэтому он объединятся с одним из своих ровесников, который в доме с прошлого года. Вот она — школа жизни, о которой твердили на уроках, точнее, продолжение ее. Но Чонин однозначно скажет, если его просят, что сейчас его жизнь хороша, насколько это возможно для него. Но он убеждается в этом, когда им ставят седьмым и восьмым уроками в школе танцы — по желанию. Говорят, что нужно приходить в кроссовках, но — вот незадача — чониновы промокли насквозь под вчерашним дождем. Преподаватель — молодой строгий мужчина с идеальной осанкой, стремлением создать группу бальников и огромной страстью к своему делу — запоминает и выделяет Кима с первых минут занятий — по босым пяткам и удивительной гибкости и пластичности начинающего танцовщика. * Смысл и цель — то, что вселяет в него дом, открыв мир движений, эмоций, энергии, ритма. Обнаружение и выражение своего «я», которое могло затеряться внутри смущенной обстоятельствами жизни души дарят ему танцы. Чонин раскрывается, находит тот круг общения, который ему подходит. Но в действительности привязанность он имеет лишь к танцам. Внутренне Ким меняется и чувствует это сам. Неуверенность в завтрашнем дне, замкнутость отпадают от него почти зримо. Классика, бальные и совсем немного современных стилей; Чонин впитывает все губкой, схватывая на лету. Он добивает сложнейшие элементы и поддержки до изнеможения, проводя в зале больше кого-либо, посвящая танцу каждую свободную секунду. И его труды с лихвой окупаются начиная с первой крупной награды. Успех Чонина приносит ему известность в нешироких кругах, и имя Ким Чонина на устах у многих. Чонин занимает позиции лидера. Десятки поклонников болеют за него, заведомо зная, что он одержит победу. К пятнадцати Чонин — победитель Кубка Кореи. К шестнадцати — призер межнационального конкурса. От бальных танцев и классики с редким джазом Чонина разворачивает на сто восемьдесят в один момент, и он полностью переходит в современные стили и намеревается окунуться в андеграунд. К восемнадцати он — тренер небольшой группы начинающих, таких же, как он семь лет тому назад, что поручил ему его преподаватель и остался крайне доволен: ученики не чаяли души в Киме и действительно развивались с ним. Девятнадцать лет открывают для Чонина двери в жизнь, в прямом смысле. Свобода от детского дома и полная свобода для творчества. Свою группу он возвращает тренеру (и обещает часто приходить к ним). Неважно сданные экзамены не становятся для него чем-то особо трагичным: и мысли о поступлении в вуз у Кима никогда не возникало. Чонин понемногу узнает о местных ангеграудных схватках от людей, о больших соревнованиях с серьезными призами. Он знакомится с несколькими танцорами и через них находит работу в школе танцев «intr», где многие его знают и встречают крайне тепло. Чонин танцует уверенно, чувственно, точно. Опыт занятий и мастер-классов у разных преподавателей сложился в нем в совершенно своеобразный и хара́ктерный стиль. Теперь на мастер-классы ходят к нему. Талантливый, красивый, знающий себе цену — так видят его люди. Оказывается, что лишь немногие знают о жизни в детдоме; о жизни до него не знает никто.

******

В городе намечается большой летний фестиваль, в котором могут принять участие все желающие танцкоманды. В их танцевальной школе десять направлений и тринадцать преподавателей — трое из них, Чонин, Чонхек и Сокчже, решают начать подготовку к выступлению. Через неделю на огромной площадке выстраивается очередь из потенциальных участников для подачи заявок. Команды получают условие: состав должен быть от пяти человек. И тут же появляется информация о призе для тех, кого выберут зрители, и содержание награды будет храниться в тайне, но организаторы уверяют — оно стоит стараний. Чонхек, узнав новости, рассказывает их Чонину и Сокчже. Предлагает искать танцоров в их команду среди тех, кто является их соперниками на протяжении долгого времени почти на каждом состязании — команды «RT». Они действительно лучшие, говорит он. Помимо них самих, добавляет. Чонин, который в их круге не так давно, несомненно, успел наблюдать успех и талант тех танцоров, пусть пока и не запомнил их поименно. Он соглашается, восполненный энтузиазмом зажечь сцену на фесте, покорить каждого из тех, кто будет смотреть на них.