Чертов мерзавец

Какая же все-таки это дрянь — разбавленный алкоголь. Не понимаю я этих коктейлей. Вкуса от них — на долю, удовольствия — ни на грамм, только глупое чувство, что тебя надули, одурачили, как мальчишку. Пытаешься найти в сладкой лабуде заявленное в меню спиртное — и обнаруживаешь только легкий аромат да слабый привкус на языке, кажущийся жалким и пресным. Нет уж, хватит. Я достаточно находился по разного рода заведениям, чтобы больше не попадаться на удочку барменов. - Виски, Гленливет, двести. - Колу подать? - Не стоит. Я много пью. Курю не меньше. Это для меня что-то вроде реанимации, что-то вроде замены потерянного огня: отбивает память, дает иллюзию прежнего жара внутри, но иссушает хуже любого пламени, оставляя гнусную физическую потребность в воде на следующее утро. Раньше я совершенно не пил — зачем искать заменители, если тебе подвластно пламя? Но вот уже пять лет как я не могу обнаружить присутствие своего Духа, и даже сигарету прикурить без зажигалки для меня — из разряда фантастики. Я бы может и хотел бы описать, что это такое — потерять единственное, в чем ты был уверен, но вы все равно не поймете. Можете сказать, что это все равно, что лишиться души; я не знаю, была ли у меня тогда душа и есть ли она сейчас, но думаю не об этом. Я лишился естества, и это хуже, чем быть просто бездушным. Что ж, у меня есть целый арсенал того, из чего, в идеале, складывается замечательная человеческая жизнь: я богат, успешен, любим женщинами. Дома, машины — все это в избытке. Я не бронирую гостиниц — я покупаю недвижимость, если мне нужно слетать куда-то на пару дней. В результате я могу без проблем пожить более чем в тридцати странах мира, но стараюсь не покидать своего самого маленького и самого первого дома в Киото, спрятанного от чужих взглядов в долгом калейдоскопе улиц. Лишь в конце рабочей недели, один раз в семь дней я выхожу в город по собственной воле — наугад выбираю бар и напиваюсь до одури. И с каждым разом мне нужно все больше алкоголя, чтобы забыть собственное имя. Кровь шамана крепче спирта, привкус потери горче хмеля. - Ваш виски. - Спасибо. Через полчаса принесите еще двести. Сегодня это даже не бар, а какой-то клуб, кажется, весьма популярный. Здесь много молодых девчонок и парней. Я совсем не отличаюсь от них внешне — я тоже молод телом, но живу уже полторы тысячи лет. Они не знают этого, и поэтому боятся меня. Иногда мои вечера кончались драками; я всегда побеждал, но сухие победы не приносят чести. Сегодня мне спокойно — вся эта разношерстная толпа из раскрашенных девушек и их модно одетых спутников поглощена ожиданием. Никто сегодня не подходит к моему столику, и я этому рад. Я не сразу понял, что это клуб. Не сразу узнал, что сегодня здесь кто-то играет. Но виски был уже заказан, и первая порция опустошена уже наполовину: выпью вторую и уйду, возможно, успею до начала концерта. Маловероятно, что музыканты будут хороши: мне вообще сложно угодить в музыке. А плохое творчество всегда приводило меня в бешенство, поэтому лучше не рисковать. Но зал зашумел, когда мне только принесли второй стакан. Не успел ты, Хао, теперь сиди и молча пей, сосредотачиваясь на том, как виски заливает мозг. На сцену смотреть нет смысла: я разглядывал содержимое стакана, любуясь тем, как иллюзорное пламя играет на стеклянных гранях. Звуки отступают — я умею отвлекаться. Или не умею? В уши бьет музыка — вот повезло, нарвался на рок! - и я рефлекторно сжимаю стакан в руках почти до трещины. Чертовы музыканты. Ладно, сам виноват, надо было лучше выбирать место. Пора уже найти пару тройку «родных» баров, но я не хочу быть завсегдатаем, с которым здоровается бармен, поэтому мечусь по заведениям, как перекати-поле. Странно, но громкая музыка не мешает думать. Надо хоть узнать, кто играет, черт возьми, а то совсем сознание отключилось. Жестом зову официантку, спрашиваю у нее, показывая на сцену; она что-то отвечает, но я не слышу, что. Прошу повторить, но она уходит, одернутая мелочью с соседнего столика. Злюсь, собираюсь уйти, но в этот момент раздается голос солиста. За танцующей молодежью мне не видно его лица, но этого и не требуется. Треснувший стакан лопается в моей руке. - Салют всем, кто ждал нас! Сегодня вечером группа «Аса» играет для вас, и мы сделаем все, чтобы вы не смогли отвлечься! Твою мать. Кажется, я проиграл желание в покер с Судьбой. Или выиграл — ну тут уже как посмотреть. Толпа верещит, как резанная, одно и то же имя, и мне кажется, что на самом деле это я кричу на разные голоса. Виски стекает по пальцам, и откуда ни возьмись появляется гневная официантка. Мозг разделяется на несколько частей, и ни одна из них нормально не функционирует. - ЙО! ЙО! ЙООООО!!! - Молодой человек, вы... - ЙО!!! ЙО!!! МЫ ТЕБЯ ЖДАЛИ!!! - ...разбили стакан и вам придется... - Мы с ребятами тоже вам очень рады! Итак, с чего начнем?! - ЙОООООООООО!!!!! - ...заплатить! Вы слышите?! Эй, ты, я с тобой... Моя голова уже готова лопнуть, как этот самый злополучный стакан. Тихо рыча, вскакиваю, хватая назойливую официантку за горло. Видимо, глаза у меня страшные — девушка начинает мелко трястись. Прихожу в себя. Убираю руку. Вытаскиваю из кармана купюру достоинством в половину ее месячной зарплаты. - Еще двести виски. И за стакан. Сдачу не приноси. На эти деньги я покупаю себе спокойствие. Принесешь виски — и исчезнешь. Не подходи больше к моему столику. Не знаю, как она разобрала мой тихий голос в этом адском шуме, но ее голова задергалась, как у китайского болванчика, в выражении молчаливого согласия, и через пять минут у меня на столе стоял графинчик с золотистой жидкостью, а сама официантка испарилась с моих глаз. Я завороженно пялился на сцену, глуша виски и стараясь хоть что-нибудь разглядеть за спинами и затылками. Пока мне удалось увидеть только левую руку, бродившую по грифу, и профиль басиста, стоящего ближе к моему краю: без сомнения, такой бешеный цвет волос может быть только у Тао Рена. Я выдохнул, пожирая его глазами. Судя по взглядам, которые он кидал на солиста, стоящего на сцене, парень уже давно преодолел все свои предрассудки о мужской дружбе. А солист... Я не мог заставить себя произнести его имя. Да и поверить в то, что судьба свела меня с ним снова — спустя пять лет да еще и в Киото, в котором он отнюдь не любил бывать — это было выше моих сил. К моему удивлению, они играли очень неплохо, хотя в слова я сначала не вслушался, а когда обратил на них внимание, пожалел, что не взял еще вискаря. Чертов мерзавец! Мало мне его голоса, который хлещет по венам быстрее яда! Тексты, которые он пел, я знал наизусть лучше любого фаната. Более того, я знал, что скрывается за ними, из-за чего, когда и как в его голове родились именно эти слова, на чем он записывал их — на обрывках бумаги, которые чудом доставала Канна по моему приказу, или на моем запястье, когда свои кончались, или прямо на песке, потом заучивая их наизусть... Почему-то он постоянно писал, когда нас сталкивала жизнь. Было всего три встречи, которые мы украли у самой судьбы, в которых мы добровольно отказались от наших образов — моего «Вселенского зла» и его «Ангела во плоти». Мы были самими собой, и об этом никто не знал. Хотя может теперь уже кто-то и знает — этот Тао Рен, например, похожий на загипнотизированную змею рядом с Йо. Йо. Я это сказал. Все, я больше не могу. Процентная вероятность того, что это действительно он, а не мое пьяное безумие — говорили же мне о потенциальной «белочке», а я не верил! - минимальна. Я должен развеять этот мираж, и сделать это можно только одним способом. Давай Хао, время встречаться с родственниками. Я залпом допил виски, встал, поражаясь тому, как твердо стою на ногах, и начал протискиваться сквозь толпу к сцене. В этот момент играла какая-то особенно любимая народом композиция, и люди просто посходили с ума. Пройти мимо них не представлялось возможным никак — я понял это, получив локтем по скуле от девушки, похожей на ухоженного гиппопотама. Что ж, вы сами напросились. Я резким движением отодвинул женщину-бегемота, гулко пискнувшую мне куда-то в плечо, и одним прыжком вскочил на барную стойку. Она вела прямо к сцене, и я шел по лакированной поверхности, не обращая внимания на гневные выкрики. Из подсобки выскочил хозяин клуба и свистнул своих амбалов, но я ловко всунул ему в руку несколько смятых бумажек, после которых он мигом успокоился, а амбалы двумя недовольными шкафами замерли по бокам. Группа продолжала играть — они пока не замечали того, что происходило с боку, но люди начала отвлекаться от сцены. Тао первым сообразил, что что-то не так — теперь я четко видел его лицо, повзрослевшее, но сохранившее свою приторную китайскую кукольность. Кажется, он меня тоже видел теперь довольно ясно, потому что его глаза расширились от удивления — не знал, что китайцы могут делать такие большие глаза — а пальцы промахнулись по струнам. Какой ты музыкант после этого, Тао? Порешь аккорды от любой мелочи. Обойти чертов столб — и я увижу его. Или пойму, что пора заканчивать пить. Он вообще не изменился. Выше. Ярче. Но все тот же. Улыбка не сходит с лица — та самая улыбка, из-за которой я когда-то не смог отправить его на тот свет. Как я ненавидел эту улыбку! Он приходил ко мне во сне, как чеширский кот — сначала эта гребанная улыбка, а потом уже все остальное. Пальцы по грифу порхают быстрее ящерицы, скрывающейся в траве. Долго ты этому учился, Йо, но все-таки смог: раньше ты не мог взять и двух аккордов, но я верил в тебя. Как в тебя вообще можно не верить. Я бы простоял так вечность. Мозг вместе со всеми остальными органами делал бесконечное сальто и лишал способности двигаться. Я ни о чем не думал — просто смотрел на него, сосредоточенного на музыке, горящего, как потерянное мной пламя, яркого, как самая далекая звезда... Он был слишком увлечен, чтобы обратить внимание на меня, и я был этому рад. Я всему был рад в тот момент, и, наверное, очнулся бы еще не скоро, если бы какое-то быдло не выронило стакан с пивом из ослабевших бухих пальцев прямо мне на ногу. Холодный хмель на ботинки ручной работы — и я злобно зашипел, когда почувствовал холод пива на коже. - Твою мать! Эйфория прошла. Я понял, что пора сматываться, пока Йо не увидел меня. Спрыгнуть было некуда - я рванул назад, поскальзываясь на мокрой подошве. В музыке что-то сбилось; я на секунду позволил себе слабость оглянуться — и встретился с его шоколадными глазами, устремленными прямо в мое выжженное нутро. Я и трех секунд его взгляда не выдержал, рванул, как мальчишка, смешным широким шагом, по странной прихоти стараясь не сбиваться на бег. Никто не задерживал меня, и он не стал спрыгивать со сцены, хотя в зеркальном потолке я видел, как его отражение рванулось в мою сторону...и замерло. Я понял, что могу сбежать. Снова. Наконец спрыгнул со стойки. Мимо людей пробирался через шепот и взгляды, ломал темноту локтями, ища выход. И тут что-то ударило светом по моему позвоночнику, и я почувствовал себя преступником, которому сорвали побег. - Друзья, - голос Йо. - Сегодня в зале присутствует... Человек, которого я не видел очень давно. Больше пяти лет. И сейчас он старается уйти. Чем меня очень расстраивает. Чертов мерзавец, он знает, как управлять своими баранами. Я был обезоружен софитом и виден всем. Толпа сомкнулась вокруг меня кольцом, отрезая пути к отступлению. Мне пришлось остановиться и обернуться назад, к ослепляюще яркому свету, бившему в лицо, и к его глазам, которые были куда опаснее всех этих лампочек. Йо сжимал микрофон так, что костяшки побелели. - Позвольте представить вам моего брата-близнеца — Хао Асакуру! Зал взревел. Я думал, меня разорвут на кусочки. Каждый хотел потрогать меня, как талисман — то ли на удачу, то ли просто потому что я так похож на Йо. Каждый хотел оставить частичку меня в качестве сувенира. Я невольно пожалел Йо. Череда радостных голов, ненавидящих меня секунду назад, закрыла передо мной все, и единственное, что я успел разобрать — это протянутая ко мне рука Йо и его тихий, несмотря на микрофон, голос: - Эта песня для тебя, Хао. Дальше мир пропал. Зачем я?             На белых бантах осколочно  Дышит осень. Без препинания  Знаков я просто бестолочь, но  Все же прошу минутки внимания.  Пока холода не связали нас  Губами с паром, рукой-с карманом,  Пока мой вырезанный анфас  Дрожит листочком на буре... Странам  Себя завещаю за два гроша,  И мирно глотку деру в пустыне.  Вот она - гибельная душа  И то, что дерзко за нею стынет.  Вот оно - то, что, стесняясь пасть,  Старый монах вырезает в келье.  Я бы хотел бы сейчас пропасть.  Но города слишком близко селят.  Вот она - прихоть уйти на дно,  Лечь среди рыб и заснуть меж ними...  Так, чтобы далее все равно.  Так, чтобы даже не помнить имя. Я не знаю, как дослушал это до конца. В голову ударили сразу все субботы за последние пять лет — все мои попытки забыть собственное имя, забыть то, кем я был, забыть, что я — Хао, забыть, что я — Асакура. Меня вывернуло наизнанку, и все, что я смог сделать, это выдавить из себя презрительную улыбку и скрыться за дверью клуба, слушая, как стук сердца мешается с отзвуками песни и моим немым вопросом — как он узнал, что со мной произошло?...