Чертов мерзавец

Город проснулся. Я наблюдал за ним через панорамное окно люкса, давая себе право просто не думать. Думать было страшно; и потому я пристально смотрел за лаконичными движениями продавца цветов, открывающего своего лавку; за тем, как студентки щебечут о чем-то своем, девичьем; за молоденьким мальчишкой, с серьезным лицом расклеивающим объявления. Я смотрел на их жизнь — нет, я смотрел просто на жизнь, как на понятие, как на термин. «Бороться за жизнь». Они все борются за то, что Йо предлагает мне так запросто, даже почти упрашивает взять. Забери, говорит, мою жизнь. Ты же это можешь, Хао. Черт подери, у меня была мысль забрать его невинность, его преданность, его любовь, даже его душу — но жизнь! Нет. Я никогда не хотел этого по-настоящему. Тогда, у Короля Духов, это было почти игрой. Никто из нас не верил до конца ни в последствия, ни в процесс. Мы будто выпендривались перед камерой, исполняли прописанные для нас роли. Ни он, ни я не спросили, кто эти роли для нас прописал и почему мы должны им соответствовать. Ладно я — еще за тысячу лет до рождения Йо я уже следовал своему пути. Но он? За что боролся он? Почему позволил толкнуть себя на этот путь? Этого ли он хотел? Мы с ним оба были марионетками. Я — своих желаний; он — «правильных». А сейчас? Сейчас — возможно, впервые в жизни — мы с ним действительно находимся перед выбором. Своим. Никто не сделает его за нас. Выбор прост — кто-то живет, кто-то умирает; иначе невозможно ни для него, ни для меня. Выбор прост — и час назад я, фактически, уже выбрал. Вот только почему теперь мне так сильно захотелось жить? Не от того ли, что в этой партии у меня есть шанс пойти all-in — и сорвать-таки куш, вернув то, на что я не надеялся уже? Снова стать шаманом. Если я верну свои силы, меня уже никто не остановит. Йо не будет — и равных ему нет. Если я убью Йо, я стану не просто шаманом. Я сразу стану Королем. Хотя это даже не будет партией. Никакой вероятности проигрыша — я играю с подсадной уткой. «Выиграй у меня, Хао, я этого хочу». И тут на меня ознобом обрушилась главная мысль — Йо хочет умереть. Йо. Тот самый Йо, который в прямом смысле вытянул из могилы Фауста, смог научить любви бешеную китайскую куклу и пробил своей улыбкой мою многовековую защиту. Тот Йо, который боролся против меня за человеческий мир со всеми его мерзкими проявлениями. Тот Йо, который поднял на меня меч, чтобы я не стал Королем Шаманов, сейчас сам отдает мне в руки не только свою жизнь, но и корону, и весь мир в придачу. Тот Йо, которого я знал, просто не мог бы этого сделать. Нет. И значит, либо где-то здесь есть подвох... Либо есть что-то, чего я не знаю. Не люблю чего-то не знать. Не до конца еще обдумав эту мысль, я уже решаю, как поступлю. Руки сами собой лезут в карман и находят там мелкую монетку. - Что ты решил, Хао? - звучит сзади. Йо все еще лежит на полу. Я смотрю на монетку и подбрасываю ее в ладони. - А как, Йо? - серьезно, у меня хриплый голос? Как в бульварном романе. - Что как? - Как мне тебя убить? Он молчит. Наверное, пытается найти в моем голосе дрожь, неуверенность, сомнение; или, наоборот, мысленно говорит себе — ну это же Хао, иначе быть не могло. Наконец я слышу вздох. - Не имеет значения. Можешь отравить, застрелить, удушить, зарезать... Все, что угодно. Я бы предпочел что-то быстрое, если можно. - Зарезать? Ножом для бумаг? - я смеюсь так, что сам себе кажусь безумцем. Какая-то моя часть словно наблюдает со стороны за происходящим. - Боюсь, что я его сломал. - Проблема в способе? - очень спокойно спрашивает Йо и садиться. - Тогда проблемы нет. Подожди. Он в прямом смысле исчезает из номера — легкая задача для такого могущественного шамана, напоминаю я себе — и возвращается через несколько мгновений. Через дверь, как примерный мальчик. Абсолютно бессмысленное шоу. Надеюсь, камер в коридоре нет. Впрочем, я думаю об этом недолго, потому что вижу, за чем он исчезал. В руке Йо револьвер. Дамский. И эта глупая игрушка вдруг становится тем знаком свыше, который я подсознательно просил, но боялся себе признаться. Монета ложится в карман. Мозаика складывается окончательно. - Пойдет? - говорит Йо, убирая револьвером волосы с лица. Я молча выдергиваю у него оружие, открываю барабан. Пять патронов, потрясающе. Даже не восемь — совсем малютка. Карманный аксессуар смерти. Настолько нелеп, насколько и смертоносен. Умереть от такого будет обидно вдвойне любому из нас. И значит, выбор сделаем не мы. Лицо Йо спокойно ровно до того момента, пока я не высыпаю на ковер четыре патрона из пяти. - Что ты делаешь?! - Тихо. Сядь. Я сажусь на ковер; брат недоверчиво устраивается напротив, сложив длинные ноги по-турецки. Я молчу несколько секунд, пытаясь собрать мысли; кажется, часть из них рассыпалась по полу вместе с патронами. - Вот что мы сделаем, - наконец говорю я. - Видишь ли, мы уже использовали свое право выбора, кому жить, а кому умереть. Я выбрал твою смерть, ты выбрал мою жизнь. Сейчас ты просишь меня забрать твою, но я отчего-то совершенно не хочу этого делать. Вот такой у меня каприз. - Хао, - он тянется к моей руке. - Ты не понимаешь... - Я все прекрасно понимаю, Йо, я и тысячу лет назад не был дураком, - «Кажется, стал сейчас» - проносится в голове. - Я понимаю, что, убив тебя, верну свою силу и — бонусом — получу корону Турнира. Но видишь ли... Я предпочитаю играть честно. И в честном поединке я тебе проиграл. За проигрышем пришли последствия, с которыми я жил все эти годы. Сейчас ты приносишь мне победу на блюдечке... Но я не согласен на такие подачки. - Я не понимаю, - лицо Йо хмуро, шоколадные глаза буравят мою переносицу. - Чего ты хочешь? - Знака свыше, - отвечаю я и протягиваю ему револьвер, предварительно крутанув барабан. - Ты слышал о русской рулетке? Он молчит и не двигается. Револьвер висит между нами металлическим судьей. - Я поясню, - сейчас главное не наломать дров. - Пять выстрелов, одна пуля. Четыре отсека барабана пусты. Один решит нашу проблему. Кому он достанется — определит судьба. Славная игра, Йо. Но я хочу добавить от себя еще пару правил. - Каких? - он не выглядит удивленным, но я чувствую кожей его интерес. - Обычно стреляют себе в висок. Мы будем направлять револьвер друг на друга. И второе... Тот, в кого стреляют, имеет право на вопрос или желание относительно другого. - Зачем это все, Хао? Зачем ты усложняешь? - его пальцы оплетают мои, и меня пробивает то ли холод, то ли жар. Руку он не убирает. Револьвера почти не видно между наших ладоней. - Я отвечу, если ты задашь этот вопрос в игре, - говорю я, заранее зная, что он согласится. Проходит несколько секунд, прежде чем вес оружия уходит из моей руки. - Хорошо. ** Прежде чем начать, мы курим. Оба. Друг напротив друга, прямо на ковре, посреди которого границей лежит револьвер. Взгляд Йо периодически сползает к его лаконичным черным граням. Я не отрываю взгляда от лица брата. Мы близнецы, но годы обошлись с нами по-разному. Алкоголь, бессонные ночи и отсутствие сил шамана состарили мое тело быстрее, чем его. Нам около двадцати лет по человеческим меркам, но он выглядит на семнадцать, а я — ближе к тридцати. Он красив, как молодой бог; плавные движения; углы фигуры, драпированные силой; пальцы музыканта и лоск молодой звезды. Я на его фоне — черная дыра с выжженной психикой и рваной грацией умирающего зверя. Я думаю о том, как противоестественно и совершенно мы смотримся друг напротив друга. Его лицо становится задумчивым, и я почему-то уверен в том, что сейчас он мысленно прощается с Тао. Это разбивает во мне остатки терпения. - Пора, - я не хотел рычать это слово. - Давай. - Я не могу, - качает головой Йо и быстро добавляет: — Ты первый. - Держи свое слово! - кричу я. - Ты отнял у меня право выбрать мою смерть, сейчас я требую вернуть его! Он вздрагивает, крепко сжимает губы и все-таки берет револьвер, но не наставляет на меня, а просто держит в руке. Однако я понимаю, что он решился и уже не передумает. - Спрашивай, - говорит Йо. Вопрос у меня готов. Но — что, во имя огня, происходит с моим языком?! - я неожиданно выдаю совсем другое: - Как получилось, что ты спишь с Тао? Йо моргает. Он удивлен моим пассажем. Но я сам удивлен куда больше. - Это получилось случайно, - все-таки отвечает. - И совсем недавно — меньше года назад. Я знал, что у Рена есть чувства ко мне. Хоро рассказал как-то, а потом и сам Рен начал... - Ухаживать? - вырывается у меня. - Ты можешь себе представить ухаживающего Тао? - на секунду в глазах Йо появляются прежние светлые искры, и я задыхаюсь от этого ожившего воспоминания — будто мы снова сидим у костра посреди леса, и нет ничего, кроме нас. - С трудом. - Вот именно. Он просто не давал никому ко мне приближаться и нес какую-то чушь иногда. Я объяснил ему, что не могу с ним быть. Тогда действительно... не мог. Он поступил очень мудро, он просто был со мной рядом. Я не смог бы пережить некоторых вещей без него. А потом мы как-то напились вместе до зеленых духов... и переспали. Я решил, что дальше отказываться глупо. Все уже произошло. К тому же, мне это было нужно. - Ты... - горло, не Сахара, обычное человеческое горло! - Влюбился? Йо странно смотрит на меня и молчит, взвешивая на ладони револьвер. - Я уверен, что это пустой выстрел, - говорит он. - Ты задал два вопроса. За тобой будет долг. Нет. Я не смог влюбиться в Рена. Он вскидывает пистолет и стреляет прямо мне в лицо, не сомневаясь. Я вздрагиваю — кажется, я начал бояться смерти, потому что не получил еще всех ответов. Йо оказывается прав. Выстрел пустой. - Твоя очередь, - говорит Йо и протягивает мне оружие. На этот раз наши пальцы отдергиваются друг от друга с такой скоростью, что я чуть не роняю револьвер. - Мой вопрос. - Задавай. - Почему ты не хочешь меня убивать? Я теряюсь. И ведь был готов, знал, что он спросит что-то подобное, но — а как ответить, если я и сам до конца не уверен? Все эти рассказы про честную игру — просто ширма, и он знает это так же, как я. Я уверен, что он почувствует, если я солгу. Но где правда? Что ему сказать? Язык, ты сегодня живешь своей жизнью; что же, выкручивайся без участия разума. - Я не знаю, - наконец, говорю я. - Может быть, потому что ты хочешь, чтобы я тебя убил, а я не понимаю этого. Не понимаю, как Йо Асакура может хотеть умереть. Бросить все, за что боролся, бросить влюбленного в него как кошка китайского мальчишку, друзей, мир, который спас... Все это отдать мне. Я же истреблю все, что было тебе дорого, Йо. Стану Королем Шаманов — и гори весь человеческий мир. Ты знаешь это, но при этом сдаешься. А я не хочу, чтобы ты сдался. Это не то, что я в тебе... - Что ты во мне... - он подхватывает мое молчание, не задавая нового вопроса, просто продолжая мою мысль. Мой долг все еще висит; но раз нет прямого вопроса, то я не обязан заканчивать мысль правдиво. - Знал. Не то, что я в тебе знал. - Ясно, - говорит он. - Ты прав. Во мне многое изменилось. Стреляй. И я стреляю, в последний миг неосознанно сдвигая прицел чуть в сторону — пуля пролетела бы мимо уха, если бы была в барабане. Но отсек пуст, и я пуст от этой своей странной слабости — нежелания убить одного человека, чтобы получить весь мир. Револьвер переходит к Йо. Он не спешит его поднимать. - Спрашивай. - Что с тобой случилось? - я говорю очень тихо, у меня не хватает сил. - Почему ты стал... таким? Почему ты хочешь умереть? Дело ведь не в моей силе, не в том, что ты впитал ее. Ты жил с этим пять лет — прожил бы и больше. У тебя есть все — друзья, карьера, музыка, мир, власть, даже любовь. Тогда почему? Он рвано выдыхает и резко встает на ноги. Проходится по комнате — взведенный револьвер бултыхается в руках, как какая-то безделица, дуло гуляет — пол, потолок, стена, пол. Йо не обращает на него внимания. Он бледен, глаза бешеные, блестящие, злые; его будто ударило током, нет, молнией, нет, целой сотней молний; я затруднился бы сказать, кто теперь из нас больше выжжен изнутри. Наконец он останавливается у окна — на том же месте, где стоял я совсем недавно — и так же прислоняется лбом к стеклу. - Великие духи, это будет звучать, как бред сумасшедшего, - бормочет он и продолжает уже громче. - Ничего, Хао! Ничего плохого со мной не случилось! Все эти годы моя жизнь была словно телевизионный спектакль, откуда вырезали все негативные сцены. Я получил все, ты совершенно прав. Огромную, бессмертную силу; искреннюю любовь, восхищение, успех. У меня получалось все, за что я только ни пытался взяться. Даже готовка! Все, к чему я прикасался, удавалось! Ты не поверишь — я боялся покупать лотерейные билеты. Я выиграл трижды подряд — и больше их не покупал. Хоро сказал, что я идиот. Он отворачивается от стекла и смотрит на меня, словно ждет ответа. Но я молчу. Я должен понять. Я боюсь пропустить что-то важное. - И все это время в моей голове был ты, - наконец говорит Йо, и по его лицу непонятно, осуждение это или радость. - Я чувствовал все, что с тобой происходит. Хорошо, не все, но многое. Не так, будто это со мной. Нет, я будто смотрел фильм. Я мог закрыть глаза и увидеть тебя — как точку на карте. Я чувствовал твою боль, страх, лишения, отчаяние. У меня все было настолько хорошо, идеально; а ты... Я чувствовал все. Я чувствовал твою ненависть. Он подходит ближе и садится передо мной на корточки. Револьвер болтается на его пальце. - Ты ненавидел меня, - тихий, мягкий голос. - И я не виню тебя. Ты имел право меня ненавидеть. Я распорядился даже не твоей жизнью — смертью. Этого ты никогда не простишь мне. Я не понимал, что делаю тогда, и что из этого выйдет. По какой-то непонятной шутке Вселенной я стал любимчиком судьбы с идеальной жизнью, а ты стал изгоем. У тебя забрали то, что составляло твою суть. Я забрал. И не мог вернуть. Может показаться, что ты был проклят. Но знаешь... Нет. На самом деле проклят был я. Потому что у меня была нереально сладкая идеальная жизнь, от которой некуда было деться; а в это время изнутри гнил человек, которого я люблю. И в этом был виноват я. - Ты меня... - я не могу заставить себя договорить вопрос. - Да, я гребанный извращенец, который годами не мог спать с Реном, потому что влюбился в собственного близнеца. И то, что этот близнец не совсем близнец и не совсем человек, не имеет никакого значения. Ты мог меня ненавидеть. Я тебя любил и люблю. Кто из нас проклят, Хао? Не отвечай. Это будет моим вопросом. Пустой выстрел. Он стреляет, прижав револьвер к моей шее. Короткий щелчок и тишина. Мы смотрим в глаза друг другу. Я не могу понять, выстрелил пистолет или нет. - Когда я кончал с Реном в первый раз, - говорит Йо, вкладывая револьвер мне в руку. - Я видел тебя, пьяным и накуренным до состояния бревна. Ты звал меня по имени. Я никогда не ненавидел себя так сильно. Кто из нас проклят, Хао? - Оба, - говорю я, и моя рука смыкается на его горле. - За мной долг. Чего ты хочешь? - Чтобы ты трахнул меня. А потом убил. Это последние слова, которые я слышу от него. Все случается даже не быстро — мгновенно; но это мгновение растягивается на длину всех моих сотен лет. Я помню, как вжимал его в ковер, не выпустив тонкого горла; сцеловывал его хрипы, чувствуя в своей ладони его бешеный пульс. Помню разорванную на лоскуты рубашку, но не смогу сказать, как именно это произошло. Помню, что он обнимал меня с какой-то отчаянной нежностью, пока я шарил руками по его телу, словно пытался найти выход из собственного безумия на его коже. Кажется, я кричал что-то; возможно, что ненавижу его, возможно, что люблю. Помню его на вкус — губы, пот, плоть, кровь. Он стал моим богом. Я молился его телу, созданному по одному образу с моим, но такому совершенному, наполненному Силой — в отличие от моего. Я молился ему без слов, касаясь, изучая, ставя свое клеймо пальцами, губами, зубами. Он стал моим жертвоприношением. Я отдавал его в жертву себе, своему бешеному отчаянию, страху, ненависти и любви, которые давно уже не разделял; он был жертвой, и эта роль подходила ему не меньше, чем роль бога. Я не знал молитв, и все, что я мог сказать ему было - «Чертов мерзавец. Чертов мерзавец. Чертов...» Вокруг нас кольцом закручивался огонь, и когда Йо закричал, я впервые за пять лет почувствовал присутствие своего Духа-Хранителя. Я помню, как он заснул, выпотрошенный изнутри моей страстью, но впервые за годы — свободный. И я помню, что было дальше. ** Дверь в номер открылась бесшумно. Я медленно повернул голову, отлично зная, кого увижу на пороге; но отказать себе в удовольствии видеть его лицо было выше моих сил. О да. Лицо Тао было незабываемо. Его можно понять. Мой роскошный люкс выглядит как после взрыва. В центре на обгоревшем по краям ковре лежат голый Йо, полуголый я и револьвер. Только идиот не сложит два и два; впрочем, револьвер мог внести сумятицу в маленькую китайскую голову. Прежде чем Тао начал орать, я приложил палец к губам, взял револьвер и вышел из комнаты. Я не обернулся на того, кого любил. Видишь ли, Йо, я был тебе должен; но ты использовал свой долг. И значит, я не обязан выполнять второе твое желание. ** Молча пройти мимо Тао, зная, что он пойдет за мной. Зайти в лифт, подняться в номер «Цукими сюит», взглядом показать, чтобы китаец открыл дверь. Необъяснимо, что заставляет его слушаться меня, не задавая вопросов. Разве что интуиция. В номере он решается. - Ты и Йо... - Да. - Ты!!! Я морщусь. - Давай сократим эту часть. Я устал. - Да мне плевать, устал ты или нет! Я убью тебя! - Отлично, - киваю я и протягиваю ему револьвер. - Это именно то, чего я хочу. Но сделай это правильно. Тао выглядит по-настоящему шокированным. Он сейчас похож на китайский фонарик — и по цвету, и по степени раздутости. Наконец, он отмирает: - Ты серьезно. - Абсолютно. Только прежде чем палить, послушай меня. Когда я умру, моя сила уйдет вместе со мной. Избавься от тела — пусть твой дух его развеет. Скажи Йо, что я получил силу назад и ушел, исчез, бросил его — все, что угодно. Не говори, что убил меня. Этим ты убьешь его. Рен вертит револьвер в руках. Я, кажется, могу видеть шестеренки в его мозгу — он ищет подвох. Мне становится холодно — я только джинсы натянул — и скучно, поэтому я опережаю его: - Нет подвоха. Если я убью себя сам — сила может остаться с Йо. Я не уверен, но такая вероятность есть. И рано или поздно он поймет, что я убил себя. - Очень благородно, - тянет он. - Но тебе это зачем? - Потому что я устал, - моя честность очевидна, как сварка, и он кивает. Я уже расслабляюсь было, но Тао неутомим: - А почему именно я? - Потому что ты ближе всех! - огрызаюсь я и добавляю с ухмылкой. - И потому что ты этого хочешь. Я ведь только что трахнул своего брата — и твоего парня, кстати. - Сука, - говорит Рен. И делает то, чего я так хотел — стреляет.