Страна радуг

Флоримон склонился над телом друга, будучи не в силах сдержать слез. Как? Почему? За что? Он вспомнил свои же слова, сказанные всего несколько часов назад: «Он защищает свою семью, я — свою!». Перед внутренним взором мелькали картинки охающей и рыдающей от страха Барбы, хнычущего Шарля-Анри, лошади с обезглавленным всадником. Флоримон кинулся наперерез животному, на ходу хватая его под уздцы. К седлу была приторочена сумка с награбленным в обоих замках добром. «Что ж, он поплатился за свою жадность», — подумал Флоримон, срывая сумку и перекидывая себе за спину. Был бы с ними отец, он бы этого не допустил… Флоримон закрыл лицо руками и затрясся в беззвучных рыданиях - все, кого он любил, были убиты по воле короля. Как же он ненавидел его в этот миг! Руки враз повзрослевшего мальчика сжались в кулаки, он встал и бросился к матери, которая неподвижно стояла посреди комнаты. Это было чудом, что он отыскал ее недалеко от замка, всю залитую кровью, в разорванном платье, без сознания, а рядом с ней лежали распростертые навзничь аббат Ледьгьер и эта скотина Монтадур с ножом в боку. Анжелика пришла в себя от того, что кто-то ее трясет и всхлипывает. — Флоримон? Это ты, мой мальчик? -Мама! Матушка, вы живы! — он, как в детстве, бросился ей на шею. Анжелика исступленно обняла сына, прижала его к себе измазанными кровью руками, спрятала лицо в его волосах. — Как бы мне ни хотелось умереть и встретиться наконец с твоим отцом в Вечности, я куда нужнее здесь, — прошептала она. — Нет, отец жив, — упрямо пробормотал Флоримон, — И мы обязательно его найдем, — с этими словами он протянул ей руку, помогая подняться. И вот Анжелика медленно брела по замку, что еще вчера утром звала своим домом. Она не разбирала дороги, по которой шла неуверенными шагами, и едва ли понимала, что вообще произошло. Вид искореженного огнем замка болью отзывался в ее измученной душе, а после липких омерзительных рук Монтадура, жадно шарящих по ее телу, она казалась себе ужасно грязной, чертовски слабой и совершенно отчаявшейся. Флоримон рыдал над телом Натаниеля, «Он хотя бы воссоединился со своей семьей, тогда как мы остались здесь совершенно одни», — подумала Анжелика, продвигаясь дальше. Мальбран, обезглавленный, лежал во дворе, он до последнего оборонял подступы к Плесси, Флипо повесили в главной зале - так оборвалась последняя нить, связывающая ее со Двором Чудес, и тропку, ведущую в «Шоколадное время», замело прогорклыми листьями потерь. Госпожа де Рамбур неподвижно лежала на полу в той комнате, в которой вчера молилась. Платье, растерзанное безжалостными руками драгун, висело обрывками на ее плечах, а из распоротого живота все еще сочилась кровь. Ее дети, жестоко убитые, словно груда тряпья, лежали в углу. Кровь, раны и ехидный оскал смерти — вот что стало с местом, в котором еще недавно царил покой. Анжелику вдруг пронзила мысль, что такая же судьба ожидала и ее. Распяленная на полу похотливыми солдатами, изнемогающая от боли и унижения, от прикосновений их мерзких губ, пальцев, ползающих по ее коже, словно слизняки... Вспомнилась ночь, когда вельможи из таверны "Красная Маска" бросили ее на стол, чтобы поиздеваться вволю. Тогда на помощь ей пришла собака Сорбонна. А госпоже де Рамбур никто не помог. И она, Анжелика, тоже бросила ее. И ее детей. Если бы она не сбежала, то и Флоримон, и Шарль-Анри тоже лежали бы сейчас здесь с перерезанным горлом... Она подхватила на руки младшего сына, с ужасом смотревшего вокруг, и судорожно прижала его к себе. Маленький ангелочек, какой ужасной судьбы он избежал! В главной зале, расчищая себе клочок земли, не запятнанной кровью, собирались уцелевшие, их было немного, но они так смотрели на свою госпожу, словно она была их последним спасением из этого ожившего кошмара. Анжелика взглянула свои обагренные кровью руки, которые обнимали сына, и вдруг поняла, что должна делать. Она вышла на середину залы, не обращая внимания, что идет по осколкам своей разбитой жизни, и обернулась к людям. — Послушайте! — сказала Анжелика. — Послушайте меня… Ее голос вдруг окреп и исполнился страсти, она подняла над собой Шарля-Анри. — Ко мне, крестьяне! — прокричала она. — Послушайте! Сегодня от рук солдат чуть не погиб последний Плесси-Белльер! Наследник этого поместья… Сожженного и разоренного... Они уничтожили все. Они зарезали Рамбуров! Они чуть не надругались надо мной! Все кончено, кончено навсегда… Нет больше сеньоров дю Плесси… Нет господ де Рамбур… Есть только маленький мальчик, единственный выживший в этом аду, взывающий о мести... Мой сын... Крестьяне ответили ей криком, полным жалости и боли. Женщины зарыдали громче прежнего. — И сделали это солдаты короля. Наемники, которым платят за издевательство над людьми, за грабеж и разор! Нахлебники, ничтожества, умеющие только вешать и бесчестить! Эти чужаки едят наш хлеб и убивают наших детей… Неужели вы оставите их преступления неотмщенными? Довольно нам бандитов, которые измываются над нами именем короля! Король сам повелит их вешать. А мы этим займемся немедленно. Крестьяне, ведь мы не выпустим их отсюда, не правда ли? Вооружайтесь… Мы догоним их! Отомстим за ваших господ! Весь день они преследовали драгун Монтадура. Следы отряда были хорошо видны. К концу дня их сердца преисполнились терпкой радостью: они поняли, что вояки не смогли переправиться через реку и вновь двинулись в глубь провинции. Опасались ли они погони? Вряд ли. Но им попадались только покинутые деревни, вся округа, вдруг ставшая молчаливой, таинственной, подозрительной, казалась каким-то наваждением. На следующий день лейтенант Горм, пытавшийся соединиться с Монтадуром, пробился в эти места с шестьюдесятью всадниками. Он искал драгун. И он их нашел посреди поля в позах спящих. Они были зарезаны косами и серпами. Это место было прозвано Полем Драгун, а после — Драконовым. Никогда больше там не росли ни дикие ирисы, ни фиалки… Так началось большое восстание в Пуату.

***

Постепенно распространились слухи о том, что зачинательницей этого огромного пожара ненависти была одна женщина. Ей удалось помирить католиков и протестантов, дворян, крестьян и горожан и направить к единой цели. Захудалые помещики-провинциалы, над которыми потешалась столичная знать, поскольку они часто бывали беднее нищих, мало-помалу не только собрали отряды, но и, каким-то чудом раздобыв оружие, вооружили своих людей. Говорили также, что женщина эта молода и красива, отсюда ее власть над предводителями восставших. Рассказывали, что она скачет по полям сражений на лошади, сидя боком в дамском седле, облаченная в темный плащ с большим капюшоном, скрывающим белокурые волосы. Анжелика побывала во всех замках и усадьбах провинции. На заре восстания она едва ли верила в свои силы, в благополучных исход и вообще в смысл этого кровавого предприятия, но время доказывало обратное. Анжелике оказалось легко найти общий язык с бедными вельможами. Она заводила речь об их славных предках, говорила о теперешних унижениях, звала к мести. Тогда они собирали своих крестьян во дворе замка или на отдаленной пустоши. Она появлялась перед толпой на лошади или всходила на верхнюю ступень лестницы из серого камня, и все видели ее надменный профиль и темный развевающийся плащ. И когда она начинала говорить четким, спокойным голосом, звенящим в морозном воздухе, эти примитивные существа пронимала дрожь, забытая гордость пробуждалась в душах, и они становились податливыми к ее доводам. Ею движила жажда мести, и передавалась сквощь ее наполненные страстью слова. Анжелика мечтала, чтобы король, отнявший у нее все, услышал ее слова и утонул в крови людей, уничтоденных по его приказу. Однажды ей представилась такая возможность. Вечерний воздух наполнился глухим рокотом. Крестьяне сталкивали вниз гигантские обломки утесов. Камни косили солдат, били их спереди, в грудь, и те, теряя равновесие, летели вниз. Наваливаясь плечами, беглецы отрывали от скал круглые камни, веками нависавшие над пропастью. Камни медленно отделялись, катились вниз все быстрее и быстрее, со звоном ударялись о деревья, отскакивали и летели вниз, давя солдат, скопившихся на склоне, как клопов. Офицер приказал трубить сбор, и кавалеристы отступили, бережно поддерживая раненых и бросая убитых. Их форма в закатных лучах казалась кроваво-красной. Анжелика наблюдала за ними сквозь ветви деревьев. Она узнала офицера. Это был господин де Бриенн, один из тех, кто когда-то в Версале галантно ухаживал за ней. Увидев его здесь, она вдруг особенно остро ощутила пропасть, более глубокую, чем это ущелье, что навсегда преградила ей обратную дорогу в тот призрачный мир. Склонясь над обрывом, она звучно крикнула: — Мое почтение, господин де Бриенн! Скажите Его Величеству, пусть вспомнит Багатель! Ее крик далеко разнесся в вечернем воздухе. Когда эти слова передали королю, он побледнел. Запершись в своем рабочем кабинете, он долго сидел один, спрятав лицо в ладони. Потом вызвал военного министра и приказал ему покончить с бунтом в Пуату еще до весны. Любыми средствами!!! После этого происшествия она почувствовала себя удивительно спокойной, даже несколько часов проспала без сновидений. Прошлое не тяготило ее, она перестала гадать о том, что ждет впереди, и без конца размышлять о драматических событиях, в которых ей пришлось участвовать за свою сравнительно короткую жизнь. Ведь она сама искала рискованных приключений. Она хотела жить за чертой общепринятых законов, отвергая любые посягательства на ее независимость. Разве ее первый муж не заплатил дорогой ценой за ту же вину? Она не усвоила урока и продолжала бунтовать. Эта борьба стала ее второй натурой. Не удивительно, что из привилегированного устойчивого мира она выброшена в мир диких зверей, которым приходится каждый день завоевывать право на жизнь, подвергаясь тысяче опасностей. С каждым днем Анжелика видела, как меняются окружающие ее люди, как близки они стали за это короткое время, как стали ценить жизнь и друг друга. Барба добровольно согласилась готовить на всех, и уже не обращала внимания на глупые шутки окружавших ее мужчин, истосковавшихся по женскому теплу. Она отмахивалась от них поварешкой, а после ночь на пролет отпаивала отварами и бульонами, если кто-нибудь из них оказывался ранен или отмораживал ноги. Шарль-Анри кочевал из одного мужского седла в другое, мальчик все больше тянулся к мужчинам, видя в каждом из них отца, которого у него, по сути, никогда и не было. Он рос на удивление спокойным, тихим, кровь казалась ему красивой, а главное - мама всегда теперь была рядом. Полностью погруженная в эти мысли, Анжелика присела на плоский камень и стала наблюдать за сыновьями, игравшими неподалеку. На Флоримоне была толстая овчинная безрукавка. Он носил теперь гигантский заношенный головной убор местных крестьян. У него больше не было шпаги, и рваный ворот его рубахи открывал молодую загорелую грудь, на которой посвечивал золотой крест, болтавшийся на выцветшем шнуре. Маленький паж, утонченный до кончиков ногтей, превратился в дикого лесовика, и она тому виной. Ей припомнился нежный подросток, обитатель Версаля и Сен-Клу, умевший с величайшим хладнокровием переносить злые выходки насмешниц и их двусмысленные взгляды. А как шикарно он шаркал ножкой, приветствуя всех этих растленных великосветских господ! Теперь его плечи расширились, стало заметнее, что он высок и статен. От его хрупкости не осталось и следа. На загорелом лице от прежнего сохранился только пронзительный взгляд. Ему всего пятнадцать, а выглядит он старше... Эта зима изменила их, их всех. Анжелика с отрезвляющей ясностью поняла бессмысленность этой войны, которую все они вели с самой жизнью. Спасти свою голову, уйти от преследования, дожить хоть до вечера — бесконечная погоня за такими целями изнуряла. Необходимо что-то менять, бежать отсюда, начать жить, хотя бы попытаться вспомнить, что это такое.