Bon Appetit

      Ганнибал аккуратно и не торопясь нарезал колечки лука. Белая рубашка с закатанными рукавами и тёмные брюки — идеальная одежда для готовки. Главное — не торопиться и дать луку напитаться запахом и вкусом крови. Потом уже можно приступать к обжарке. Мясо аппетитно шкворчало на большом металлическом поддоне (правильно подобранный поддон гораздо лучше сохраняет жидкость в мясе, чем любая сковорода). Лектер закрыл глаза, продолжая методично орудовать большим острым ножом. Скоро голоса войдут в крещендо, его любимая часть Dies Irae, «Дня Гнева» Моцарта. Он любил слушать музыку во время приготовления блюд; обычно он выбирал что-нибудь поспокойнее, но сегодня… сегодня он хотел насыщенности и страсти. Ганнибал небрежно провёл острым лезвием по подушечке большого пальца на левой руке, и его кровь окропила нарезанный лук. Доктор поднёс палец к хищным, слегка припухлым губам и всосал красную капельку с металлическим привкусом. Ганнибал открыл свои холодные змеиные глаза: в них стояли слёзы. Музыка, этот величайший манипулятор, всегда так на него влияла. Ничто на свете не могло заставить плакать Ганнибала Лектера… кроме хорошей оперы.       Из приёмного кабинета послышался громкий шум, что-то явно упало и разбилось. Ганнибал нахмурился, подошёл к аудиосистеме и выключил её, вокал на латыни мгновенно замолк. По дороге доктор заодно щёлкнул конфоркой плиты, выключая мясо. Не хватало ещё спалить весь ужин! Лектер взял нож, к которому пристали несколько колечек лука, отряхнул его, снял ботинки и тихо, в одних носках отправился проверить, кто же нарушил его покой. Доктор двигался по-кошачьи, бесшумно, лишь едва слышное шуршание одежды выдавало его передвижение.       Подойдя к двери своего кабинета, Ганнибал прислушался. Неясный шум, слишком тихо, ничего не разобрать. Не хотелось рисковать. Это вполне мог быть один из его пациентов. А учитывая, что приёмные часы давно прошли, вряд ли у этого самого пациента добрые намерения…       Ганнибал перехватил нож в правой руке поудобнее и принялся осторожно поворачивать ручку двери. Он пригнулся, на случай если неизвестный злоумышленник решит ударить его в область головы, как только он войдёт, и заглянул в комнату. Лектер немедленно выпрямился и незаметно положил нож на стоящий рядом кофейный столик из морёного дуба.       Посреди его кабинета стояла Эбигейл; хотя в помещении работал обогреватель, она ёжилась и тёрла худенькие плечи руками, будто пытаясь согреться. Судя по красным глазам и припухшим векам, она долгое время плакала и лишь недавно сумела успокоиться.       Ганнибал мгновенно принял решение. Вернее, надел маску. У него было множество масок. Он завидовал Уиллу. С его даром эмпатии, он мог сопереживать, чувствовать и испытывать полный спектр человеческих эмоций. Хотя, в общем, завидовать тут нечему, ведь Грэм в основном использует свой дар, чтобы понимать преступников, причём самых ужасных из них. Неудивительно, что жизнь Уилла медленно, но верно превращается в Ад.       На этот раз Ганнибал выбрал нечто среднее между маской отеческой заботы и личиной мудрого доктора. К своему удивлению, он почувствовал, как при взгляде на эту девушку его сердце пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой. Такого раньше не было. Он знал, что должен испытывать обычный человек, и умело симулировал эти чувства в подходящих ситуация. Вечный актёр вечного театра. Но теперь… Ганнибал почти почувствовал что-то сам, впервые за долгое, очень долгое время.       При взгляде на Эбигейл Хоббс любой опытный психиатр сказал бы, что девушка вызывает одно ярко выраженное желание — защитить её. Худенькая, с длинными прямыми тёмными волосами, чувственными нежными губами и синими, словно родник, глазами. Изящная, едва заметная горбинка придавала её носу неуловимую элегантность, а россыпь веснушек на щеках, носу и лбу — детскую непосредственность её лицу. И шарфик, постоянный шарфик на шее, прикрывающий уродливый шрам с левой стороны. Такой дочерью гордился бы любой отец. К её несчастью, отец Эбигейл гордился ею слишком сильно…       - Эбигейл? — Ганнибал приподнял брови и изобразил радушную, но несколько растерянную улыбку.       - П-простите… — прошептала Эбигейл и потупилась. На ковре лежали осколки фарфоровой китайской вазы, ранее стоявшей на его рабочем столе.       - Ничего страшного, это всего лишь дешёвая подделка, — не моргнув глазом, солгал Лектер. Он приобрёл вазу на аукционе пару лет назад, и стоила она ему три тысячи шестьсот долларов. Конечно, это была не династия Минь, иначе счёт бы шёл на миллионы долларов, но как минимум восемнадцатый век.       Ганнибал подошёл к девушке, осторожно приобнял её за плечи и повёл к стоявшей неподалёку кушетке. Эбигейл присела, и доктор Лектер сел рядом с ней. Лицо его изображало искреннюю заботу. Он произнёс своим мягким и тихим голосом, способным успокоить даже самых безнадёжных пациентов со склонностью к истерике:       - Эбигейл, расскажи мне, что случилось.       - Я так больше не могу. Вы единственный, с кем я могу поговорить об этом. Вы единственный знаете… — девушка стала задыхаться, пытаясь подавить подступившие рыдания. Ганнибал быстро встал, взял со стола несколько салфеток и подал их Эбигейл. Он снова сел рядом и на этот раз успокаивающе обнял её за плечи. Не слишком сильно, чтобы не было намёка на сексуальный контакт. Некоторые пациенты на это крайне агрессивно реагировали.       Эбигейл вытерла слёзы. Лектер уже понимал, что произошло. Девушка окончательно осознала то, что натворила. Её разум отказывал ей в милости забвения или в каких-либо смягчающих обстоятельствах. Она — свой собственный судья и прокурор, адвоката не предусмотрено…       - Я чудовище. Я убила их всех.       - Ты это уже говорила, Эбигейл, — мягко произнёс Ганнибал. — Тогда я сказал тебе, что тебе не в чем себя винить. И с той поры совершенно ничего не изменилось. Ты не можешь винить себя в том, что тебя укусила бешеная собака. Ты не можешь винить себя в болезни своего отца…       - Нет! Это я… я…       - Эбигейл, послушай…       - Он скармливал их нам! — снова перебила его Эбигейл. Лицо девушки раскраснелось, губы дрожали. Но выглядит она спокойнее, чем пару минут назад. Вот в чём дело… Она высказала свой главный ужас вслух, и это немного её успокоило. Её больше всего ужасает не то, что она пособница преступлений отца, её до дрожи в конечностях пугает тот факт, что она ела человеческое мясо. «Ничего не должно пропасть, иначе это убийство», — говаривал её отец. Даже волосы убитых девушек он использовал, набивая ими подушки.       - Я не ела уже два дня… Не могу, просто не могу. Даже безобидный салат — съем, а потом бегу к унитазу… Не могу удержать ничего в желудке.       Ганнибал нахмурился:       - Это уже серьёзно, Эбигейл. У тебя начались психосоматические проблемы. К сожалению, я не являюсь по ним специалистом, могу порекомендовать тебе доктора…       - Нет! — в отчаянии закричала Эбигейл и крепко вцепилась в его рубашку обеими руками. Всё ясно… Он для неё — единственный островок стабильности.       - Хорошо… — Лектер осторожно высвободил рубашку из на удивление сильных рук девушки и продолжил:       - Первым делом, тебе срочно надо поесть. Твой организм истощён, и ему сложно бороться с депрессией. Тебе кажется, что это справедливо — наказывать себя за то, что произошло с этими девушками. Но единственная жертва здесь — это ты. Ты — не чудовище, Эбигейл. Ты — человек.       - Знаете эту поговорку, доктор Лектер? «Человек есть то, что он ест». Таким образом, да, я человек! Ведь я их ела! — губы Эбигейл подёрнулись в горькой усмешке. Ганнибал взял её ладони в свои. Острые скулы и мимические морщины вокруг рта старили его, но неожиданно девушке показалось, что он гораздо моложе. Может, дело было в его слегка растрёпанных волосах, раньше она видела его только с идеально прилизанной причёской. Его волосы были... неопределённого, тёмно-светлого цвета, эдакий живой пример психологического дуализма. Инь и Ян. Чёрное и белое. Светлое на тёмном.       Ганнибал наклонился к её лицу:       - Эбигейл, пойдём на кухню. Я накормлю тебя ужином. Возражения не принимаются.       Он улыбнулся:       - Ты поешь. Даже если мне придётся тебя убить.