Огни нашего неба

Видимая тревога, будто достигнув пика в ночь, когда они приехали в клинику, понемногу стихала. Марьяна находилась с Ваней рядом каждый день так долго, как могла и как было возможно. Приезжала, помогала, в чем требовалось, не оставляла его одного. Но во время встреч, когда он начинал все медленнее отвечать ей в разговорах, старалась не мешать, чтобы дать ему возможность отдохнуть. Все приходило к единому сценарию: день, обеденное время, но он хочет спать. Причина проста — ночью удавалось плохо. Ваня тут же затихал и извинялся перед Мэр за свое состояние, на что получал настойчивые просьбы перестать каждый раз чувствовать себя перед ней в чем-то виноватым. Но вина все равно ощущалась. Он хотел, чтобы их история была о любви, не о боли. Но выходило с точностью до наоборот. Он не хотел, но все равно, только тем, что взял девушку с собой в Германию, допустил, что она узнала намного ближе его новый, совсем неприглядный мир. И в клинике все лишь усугублялось. Да, она не видела за время, проведённое с ним в поездке, все возможные сложности, но увидела часть быта. Увидела его в минуты слабости духа. А в клинике ко всему прочему — усилившуюся слабость физическую. Периодически затуманенный обезболивающими и усталостью разум, участившуюся спастику, невозможность самостоятельно встать, смены капельниц и катетеров… Иногда парень не понимал, почему он чувствует, что его травма всевозможными своими проявлениями тянет их обоих к земле едва ли подъёмными гирями, а Марьяна принимает все ее проявления так спокойно? Не впадает в уныние, не вздыхает над ним, жалея и взглядом, и словом. Не даёт ни единого повода думать, что нахождение с ним рядом может её тяготить. Вместо жалости находит силы на чистую, искреннюю улыбку, поддерживает его. Он не знал, на сколько её хватит. Понимал, что, так или иначе, ей тяжело. Она переживала за него. Отрицать это было глупо. Но в то же время, равно как и она, Ваня стремился показать ей, что на него никак не влияет такое положение дел. Старался, чтобы она видела — ему тоже дорого их совместное время. Каждую проведенную вместе секунду один стремился сделать для другого что-то хорошее, помочь почувствовать себя лучше. Даже если это что-то — просто улыбка. Или чашка вкусного чая. Подоткнутый матрас. Нежное касание. Или поданный в руки с зарядки телефон. Добрый взгляд. Тепло. Забота. — Так нормально? — девушка задвинула штору на половину длины окна и обернулась. — Еще прикрой немного, — попросил Ваня. — Да, вот так. Спасибо. Оставив небольшую полоску света между полотнами, она села рядом с койкой, но парень тихонько похлопал рукой по матрасу, поманив Мэр к себе. — Уверен? Не помешаю? — засомневалась она. — Просто приляг рядом. Девушка послушно пересела к нему, Ваня подвинулся в другую сторону, освобождая ей место, и мягко потянул за руку к себе, так, что она легла головой на его плечо. — Этих объятий безумно не хватало в Москве… — сонно проговорил он, уткнувшись носом в ее волосы. Теперь он позволял себе в этом признаваться. Марьяна молчала, только тихонько водила рукой от его шеи к плечу, гладила, вдыхая теплый и одновременно легкий сладко-ментоловый запах его кожи. Ваня заснет, она почти тоже, потом еще немного посидит в кресле у окна, дочитает книгу, и, если он не проснется раньше, чем через пару часов, поедет домой. Она никогда не оставалась дома совсем одна дольше чем на день. Родители, сестренка, Ваня — рядом всегда кто-то был. Сейчас же шел второй день, и Марьяна уже могла сказать, что ей в пустой квартире совсем не нравится. Рядом всегда хвостиком ходила собачка, но этого было мало. Одиночество холодной постели, рассчитанной на двоих, только здесь особенно лезущие в голову грустные мысли и тревоги, — все обступало в тишине квартиры со всех сторон и давило. Представить, как Ваня мог так жить в Москве, как планировал продолжать жить и здесь совершенно один, девушка не могла. До момента ее отлета Ваня из клиники точно больше не вернется. Оба понимали это прекрасно. Врачи продолжали внимательно следить за его состоянием, а Мэр уже дважды при удобном случае тормозила Лару как единственного человека, понимающего полностью слова врачей, пытаясь узнать, что именно происходит с Ваней. Но почти ничего, что бы она не знала и так, Лара ей сказать не могла. Было известно, что переносить операцию на более ранний день не планируют, так как наблюдают симптомы. Одно было ясно — состояние не было стабильным, ему становилось то лучше, то хуже. И каким будет следующий день, предугадать было невозможно. А их общих дней становилось ничтожно мало. Они лежали в тишине, теряя счет времени. Ваня так и не засыпал. Спустившись чуть ниже, к его груди, Марьяна все равно чутко прислушивалась к дыханию и сердцебиению парня, радуясь, когда слышит их спокойный, ровный ритм. Проявления хорошего, насколько это возможно, самочувствия, давали надежду, что вскоре ему хотя бы разрешат вставать с постели. И сейчас все было хорошо. Марьяна, продолжая гладить его, задержала руку на шее, там, где особенно чувствуется пульс и, убедившись, что все в порядке, сильнее прижалась к Ване. В один момент он напрягся, и девушка тут же встрепенулась, подняла голову. — Не волнуйся обо мне, прошу, — сказал Ваня, проведя рукой по ее волосам. — Все в порядке. — Не волнуйся. Легко сказать… — выдохнула Марьяна, так и не ложась обратно. — Но все в порядке, — повторил Ваня ещё серьёзнее. — Честно. — Я надеюсь, — она потрепала его по волосам и поудобнее оперлась на локоть. — Ладно. Что ты, что я, кажется, спать не будем, — Ваня, все же сонно щурясь, посмотрел на Мэр. — Лучше почитай мне, что сейчас читаешь. — Так отдохнул бы, — девушка кивнула ему, давая понять, что видит его сонливость. — Успеется, — отмахнулся он. — Я заканчиваю «Товарищей». Становится грустнее, — Мэр покосилась на свою сумку в углу на стуле, из которой выглядывала книга. — Лучше погрустить о персонажах книги, чем о реальной жизни, — он коснулся пальцем кончика её носа. — Так почитаешь? Мэр вздохнула и, кивнув, поднялась. Ваня все время смотрел на нее. Пристально и, как бы ни старался это скрыть, печально, будто пытался запомнить каждую секунду, каждое ее движение. Усевшись с книгой в кресло, Марьяна открыла страницу, где оставила закладку. Ваня улыбнулся. — «Снег шел несколько дней подряд. У Пат была температура, и ей не разрешали вставать с постели…» Она читала, но при этом думала о том, что атмосфера усиливающейся тревоги и неизвестности, а также витающей мрачным призраком обречённости в книге на самом деле довольно тесно переплетается с тем, что так часто ощущали в последнее время они с Ваней, и выбирать в качестве досуга то, что напоминает о негативных моментах реальности донельзя, казалось странным. Но Ваня слушал совершенно спокойно, иногда ненадолго прикрывал глаза, но затем открывал их и снова смотрел на Марьяну. Закончив читать главу, девушка затихла. Ваня все еще улыбался и смотрел на нее. — Я готов слушать твой голос вечно, — прошептал он. — Я готова тебе вечно читать вслух, — отозвалась Марьяна. — Слушать — удовольствие, куда меньше расходующее силы. — А я не устаю! — сказала Марьяна, хотя Ваня знал, что это нет так. Лучи солнца пробирались в палату даже сквозь задвинутые шторы. День стоял ясный, почти безоблачный. Переведя взгляд в сторону окна, Ваня сощурился. — Сегодня солнце такое хорошее. Я бы хотел вместе погулять во дворе. Надеюсь, скоро разрешат встать. Да и силы будут… — И я надеюсь. Думаю, у нас еще получится, — улыбнулась Марьяна, на самом деле не уверенная ни в чем. Ваня в ответ кивает, соглашаясь с ней. Но и он ни в чем не уверен. Вечерняя переписка — как маленькая репетиция того, что будет после возвращения Марьяны в Саппоро. Она не замечает, как темнеет, хотя сидит на подоконнике и улицу видно замечательно, не замечает, как устают от экрана телефона глаза, а на мизинце, постоянно поддерживающем телефон, болит мозоль. Пока есть возможность — говорить, говорить, говорить… До момента, когда Ваня пишет, что засыпает, и через пять минут выходит из сети. Марьяна еще какое-то время держит в руках телефон, поглядывает на часы. В квартире тихо и темно, Кума возится рядом. Единственное верное решение — тоже пойти спать, но девушка понимает, что не уснет так скоро. Снова мысли — путанные, противоречивые, настигают стремительно и неизбежно. Телефон в руках вибрирует, и на черном экране вспыхивает надпись «папа». Не созванивались с прошлого утра. Страшно представить, который сейчас час в Саппоро… — Привет, дорогая, — слышится уставший голос отца. — Как вы там? — Привет, — отзывается Мэр, готовая рассказать события дня, но, стоит сделать вдох, слова застревают в горле. — Не знаю даже, пап… — Что-то случилось? Ваня? Мэр не отвечает. Точнее, отвечает, но отец не может видеть, как девушка кивает в пустоту. Еще пара секунд, и он слышит прерывистый вздох. — Я не могу так скоро улететь и оставить его. Не могу… — наконец, говорит она. — Он пока слаб, и вставать не разрешают. Пару раз за это время начинал говорить, что, возможно, чувствует что-то в ногах. Иногда, кажется, он начинает надеяться, что вот-вот, и чувствительность вернется. А когда боль возвращается, клянет врачей, что не могут прооперировать его раньше. Я не знаю, что думать. Вряд ли что-то изменится, останься я подольше, но и улететь послезавтра… Я не знаю, как. И одной в пустой квартире, на самом деле, невыносимо. Так что очень хорошо, что ты позвонил. — Так и знал, что не все в порядке, — вздохнул отец. — Милая, я не хотел тебя тревожить ещё больше, но из школы вчера звонили, интересовались, скоро ли ты вернешься к занятиям… Если считаешь нужным остаться еще, мы, конечно, попробуем поговорить с дирекцией. Но времени, к сожалению, немного. — Я понимаю это, пап. На том конце провода пауза. Кажется, отец о чем-то размышляет. — Хочешь, я прилечу и побуду с тобой? — наконец, говорит он. — А потом вместе улетим домой. — Брось, — выпаливает от неожиданности Марьяна, — А как же работа? — На крайний случай, возьму отпуск за свой счет. — Спасибо, но… Это лишнее, — отвечает Марьяна. — Я и так доставила переживаний. Наверное, я должна справиться сама. И я очень благодарна тебе. — Дай знать, что решила, днем. Мы готовы поддержать. Хочется обнять, поблагодарить его. Но все, что у нее есть — слова. — Конечно… Спасибо, пап. Уточнить, как дела у сестры, что сейчас делает мама — обязательно. Закончив разговор, Марьяна поднимается с подоконника. Сомнение становится меньше. Плевать, что билеты стоят как средняя месячная зарплата в Москве, а получится ли сдать их, неизвестно. И что проблемы в школе гарантированы точно. Все становится незначительным. И отдельная благодарность родителям, что понимают. Теперь понимают. Только вряд ли ее поймет Ваня. Последний их разговор на эту тему произошел в первый день в клинике и сильно напоминал шантаж с его стороны, когда парень на полном серьезе вдруг сказал ей «если любишь, вернешься домой». Едва ли укладывалось в голове, что желание быть с ним может не относиться к проявлению любви. Его взгляды были другими. Более категоричными и жесткими. И Марьяна пыталась его понять. Но не всегда могла. — Видеть тебя рядом — да, счастье, — сказал ей тогда Ваня, — Но я каждый день буду помнить о том, что лишаю тебя возможности идти своим путем, пока ты будешь продолжать сидеть день за днем здесь возле моей койки. Слишком высока цена, я так не хочу. Поэтому лети домой. Мы еще встретимся. А со мной все будет в порядке. Со временем — будет. Спорить не выходило, Ваня больше слушать ничего на этот счет не хотел, потому Мэр попытки оставила. И лишь за день до своего отлета пришла к нему в решимости сказать, что останется еще. Только войдя в палату, она увидела, что Ваня не лежит, а сидит у окна. Маленькая, но все же волна радости, тут же проявилась улыбкой на лице: значит, ему лучше. Услышав, что она вошла, парень обернулся, но затем снова посмотрел в сторону улицы. Неуверенные шаги вперёд, к нему. Ей важно видеть его лицо, знать, как он. — Я не стал писать, хотел сказать лично, — он протянул к ней руку и чуть развернул коляску. — Может, мне снилось, а может… — Что снилось? — она присела рядом с Ваней и только тогда увидела его лицо. Он казался потерянным. — Что я чувствовал ногу ночью, — сказал Ваня. При этом Мэр видела, что едва ли его это радует. — Да, опять. Глупости, конечно. Но ощущение осталось в памяти таким ярким, что я не уверен до конца, сон ли это был… — А сейчас как? Он взял её руку в свою и дотронулся до своего колена. — Твоя рука в моей. Это все, что я чувствую. Больше ничего, — улыбнулся Ваня. — Но это лирика. Я хотел сказать не только это. Врачи думают о переносе операции. Через неделю, кажется. И другом курсе реабилитации. На фоне дразнящих о восстановлении чувствительности фантомов это все, мягко говоря, утомляет. — Я понимаю… — тихо отозвалась Марьяна. — И лишь больше путает. Но, может, это знак, что что-то ещё может поменяться? — Не знаю, Марь. Для меня это знак, что борьба, которую я думал окончить, норовит продолжиться… — вздохнул парень, снова переведя взгляд в окно. — А, и да, как видишь, сегодня разрешили встать. Пока без капельниц и катетеров. Ненадолго, правда. Если есть желание, давай выйдем на улицу? — А можно? — Пока что можно. Но велели поменьше активности, так что, если повезешь коляску, буду благодарен. — Конечно, без проблем, — сказала Мэр. — Только на улице сегодня прохладно, надо одеться. На территории клиники почти никого не было, Марьяна лишь увидела прогуливающуюся по дорожке пожилую пару. — Можем посидеть вон у того дерева, — Ваня указал в сторону большого дуба слева от выхода, под которым находилась скамейка. Марьяна кивнула и послушно направилась туда. Смахнула со скамейки желто-зеленые опадающие листья и опустилась на нее. Ваня поудобнее развернулся, чтобы быть напротив Мэр, и пониже опустил рукава темно-синей толстовки. Дул холодный ветер, срывал листву с деревьев, трепал волосы и заставлял ежиться, но сквозь облака проглядывало солнце. Парень посмотрел вверх. Последние дни он видел только потолок палаты, и вновь смотреть на небо казалось крайне увлекательным занятием. — Я, скорее всего, останусь ещё на неделю, — сказала Марьяна, стараясь не смотреть на Ваню. — Зачем? — он перевел взгляд на нее. — Марьян, не надо ничего менять. Возвращайся домой, прошу. — Я не хочу оставлять тебя вот так, одного в больнице, в момент, когда многое непонятно. Я же не прощу себе… Как не могу простить, что позволила столько месяцев быть в неведении. — Неделя ничего не изменит. Ты только потеряешь время, а я здесь надолго, в любом случае. И я в надёжных руках. Все будет хорошо, — он подвинулся и наклонился к ней ближе. Светлые глаза смотрели в самую душу. — А когда сможешь, ты прилетишь. И я тебя дождусь. Если ты смогла снова нас соединить, кажется, все остальное уже нипочем. Вернись домой и выйди еще раз на сцену с Кином. Доучись этот последний год так же хорошо, как предыдущий. Сфотографируй мне то дерево у озера. Заснеженное, перед закатом. В каждый из моментов я буду рядом. В плане километров да, очень далеко. Но в остальном — очень близко. Обещаю, что больше не буду отдаляться. И совершенно точно буду счастлив твоим успехам. — Это все так несправедливо, — прошептала Марьяна и поняла, что по щекам льются слезы, только когда Ваня нежно провел рукой, вытирая их. Она должна была оставаться сильной. Иллюзия не должна была разрушиться. — Что мы живем на разных концах света, что все складывается вот так… — Если ты будешь счастлива там, мне будет легче здесь. — Без тебя я не знаю, как быть счастливой… — Некоторые способы знаешь, — возразил Ваня. — А если нет, обратись к друзьям. Они подскажут. — Но главный способ сейчас передо мной, — улыбнулась Марьяна и, взяв его руку, прислонила к своей щеке. — Неужели ты на моём месте выбрал бы лететь? Не поверю… — Что ж, ты права, — подумав, сказал Ваня. — Я бы не оставил тебя в похожей ситуации. — Вот и ответ, почему я улететь не могу… Понимаешь ведь. — Понимаю, — нахмурился Ваня. — Но иногда стоит сделать так, как объективно будет лучше. Хоть это и тяжело… И, раз уж так, ты на моём месте?.. — Если любимый человек хочет быть рядом — я была бы очень рада этому. — Даже если этот человек чем-то ради тебя жертвует? — Это будет его выбор… И я бы не стала удерживать его против воли равно как и отгораживать от себя, — тихо сказала Марьяна и, помолчав, добавила гораздо твёрже: — Неделя, может, ничего и не изменит. Но пока что я остаюсь. Нравится тебе или нет, это моё конечное решение. Я сдаю билеты. Ваня хмыкнул и покачал головой. Тем не менее, светлые глаза его не отражали грусть, а уголки губ приподнялись в улыбке. — Пусть нашим конечным станет решение быть друг с другом и больше не расставаться, — сказал он, заправляя прядь волос за ухо девушки. — И сдавать билеты для этого не надо. В том, что нам следует быть вместе, каждый из нас убедился. И что мы найдём способ, как это сделать, тоже. Даже на расстоянии мы можем быть вместе. Оно не может нам помешать. Я все равно ощущаю и буду ощущать, что ты со мной. Твою поддержку и любовь. И, надеюсь, также смогу давать их тебе. Даже когда ты будешь в Саппоро, а я в Берлине. Даже когда я буду проходить очередной курс реабилитации, возможно, это будет даже лучший выход. Давай договоримся так? Она хочет закричать, что нет, конечно же, нет, но, глядя ему в глаза, понимает, что, насколько он неумолим, настолько, какую бы боль это понимание ей ни приносило… Прав. Она может заниматься самообманом, растягивать ускользающее, как песок сквозь пальцы, время, проклинать туристические визы и свой возраст, аварию, разные часовые пояса и границы стран, но едва ли от этого хоть кому-то станет лучше. Он берет ее руки в свои, тянется к ней ближе и целует ее в губы, подобрав лёгкими касаниями с щек падающие слезы. Она не хочет это озвучивать, но… — Давай… — выдыхает Марьяна, смотря в родные, любящие глаза. Ваня кивает, обнимая её. Покачивает, гладит по волосам, посылая беззвучную молитву в космос, чтобы этот выбор не обернулся для них обоих новыми ранами.

***

В день отлёта, встав, Марьяна позавтракала оставшимся яблоком и чашкой кофе, после чего в течение часа стояла перед зеркалом, медленно собираясь, будто хотела замедлить неумолимо приближающийся миг, когда придётся покидать квартиру. Руки отказывались совершать действия, направленные на приближение её к тому, чтобы оставить это место, оставить дорогого человека. Но все же она оделась, предварительно выбрав вещи, в которых её ещё точно нигде не видели, проверила, все ли в порядке с переноской для собаки, на месте ли ключи от квартиры, которые она должна сегодня вернуть Ване… Хлопот перед выходом было много, но, действуя машинально по написанному ранее списку, Марьяна чувствовала отрешенность. В клинике она вновь застала Ваню в постели. При этом выглядел он бодрее и встретил её улыбкой. Но, внимательнее посмотрев на девушку, Ваня расширил глаза в удивлении. — Ты… Покрасилась? — прошептал он. Марьяна пожала плечами, но, тем не менее, крутанулась вокруг, демонстрируя результат. Теперь светлые пряди стали темно-шоколадными. И заметно короче. Если раньше волосы были ниже лопаток, то теперь едва ли опускались лёгкими волнами ниже плеч. Ваня не сводил с неё глаз, пытаясь привыкнуть. Ему нравилось, определено нравилось. И так Марьяна выглядела заметно взрослее. — Вчера вечером. Решила, что смена имиджа сейчас кстати, — ответила девушка. — Тебе идёт, правда. Я хотел проводить тебя во дворе, но… — он показал на очередные два провода, тянущиеся от его рук. — На мою просьбу позволить выйти отказали. Может, завтра. Но завтра мне уже будет не надо. Мне надо сейчас, но… Прости. — Снова извинения… Я же грозилась однажды дать за них в лоб? — улыбнулась Марьяна. Хотелось хоть как-то разрядить обстановку, не дать себе разреветься прям здесь от одной мысли, что ещё каких-то полчаса, и она оставит его. — Так давай. Разрешаю, — ответил Ваня, сощурившись, как хитрый кот. Она подошла к нему и занесла руку, но, как только ладонь приблизилась к голове парня, остановилась. Марьяна провела пальцами по его волосам и, привлекая Ваню к своей груди, с нежностью обняла и поцеловала его в макушку. — На такие удары в лоб я тем более согласен… — выдохнул парень, закрывая глаза. В ответ он дотянулся до её руки и, взяв в свою, также поцеловал. Секунда, две, три… Самая громкая тишина на свете. Сладость и боль слились в этих объятиях, дошли до самого сердца. — Нет, я не могу… — девушка осела на койку, не отпуская Ваню из объятий. Её ладонь опустилась на его щеку. Он смотрел ей в глаза, словно в зеркале видя отражение своих же чувств — целой палитры, где ярче всего, словно горящие огни, виделись три. Горечь. Надежда. Но главное — любовь. Даже сквозь слезы. Внутри все раскололось от нахлынувших эмоций, и она не выдержала. Целовала его лицо; не обращая внимания на провода, гладила, трогала за руки, не в силах сдержаться. — Ты должна лететь домой. Слышишь? — холодные пальцы вытирали с её щёк бегущие дорожками слезы. При этом, как бы Ваня не старался сам держаться, руки его слегка подрагивали. — Ты сильная девочка. Мы справимся. И со мной все будет хорошо. Не думай об этом. Он гладил её по волосам, качаясь из стороны в сторону. Она обнимала Ваню, вдыхая его запах, который теперь ещё сильнее мешался с запахом клиники. Но уловить, запомнить, забрать с собой именно его, родной и любимый — необходимость. Она ничего не говорила. Только кивала, продолжая ронять слезы. — Ты же помнишь, о чем мы говорили вчера? — спросил он, обхватывая руками её лицо. — Мы не расстаёмся. Ты веришь мне? — Верю… — прошептала Мэр. — Я люблю тебя. Очень. И буду скучать… — А я очень люблю тебя. Но слов недостаточно. Слов кажется мало, ничтожно мало, чтобы выразить все, что находится на душе, чтобы сказать в эти оставшиеся минуты то, что стоит сказать. — Прости… Я не хотела, чтобы перед отъездом ты видел меня зареванной, — Марьяна провела ладонью по щеке. — Но я не могу с собой ничего поделать. Мне… Больно. — Я могу применить к тебе те же угрозы за извинения, но не буду, — Ваня постарался улыбнуться. — Мне… Тоже больно, не буду скрывать. Но я благодарен небу, космосу, вселенной, что чувствую эту боль. Если бы я не любил, мне бы не было сейчас больно. Но я люблю тебя. И эта боль — доказательство. Я благодарен тебе за счастье. Что оно случилось. Что снова случились мы. Это лучшее, что сейчас есть в моей жизни после… — Пообещай, что будешь беречь себя, — она вдруг обхватила двумя руками его правую и посмотрела в глаза. — Я знаю, что уже просила. Но мне правда нужно знать, что ты будешь к себе… Добрее. Внимательнее. И заботливее. И я не только о тёплых носках. — Обещаю, — ответил Ваня. — Даже не так. Клянусь. — А я обещаю, что прилечу к тебе снова. Очень скоро. Чистый, открытый взгляд по-детски больших и добрых карих глаз, из-за нового цвета волос теперь кажущихся ещё более глубокими. Конечно, Ваня ей верит. Она сама искренне верит, что так и будет. — Я буду ждать. И… Тоже береги себя. Не позволяй другим, особенно далёким, гасить себя, что бы ни случилось. Я рядом. Насколько это возможно. По тому, каким строгим был взгляд Вани, девушка поняла, о чем он. Известность. То, что ещё не раз напомнит о себе и попытается лишить покоя. Для себя Ваня решил, что, если желающие крови и мяса вороны после его разоблачения налетят на девушку, он примет удар на себя. Дальнейшее значения не имело. Лишь бы защитить её. — Главное, что мы вместе, — Марьяна, сплетая свои пальцы с Ваниными, положила голову ему на плечо. — Вместе, — отозвался он. Вновь объятие — крепкое, тихое. Теперь — без слез. Теперь — действительно последнее. До следующей встречи. До белых снегов, стылых ночей и тёмных улиц предновогоднего города. До, очень вероятно, нового «теперь все по-другому». Они продолжали сидеть в тишине. Они не отпускали друг друга.

***

В стеклянных стенах и окнах здания, как и прежде, отражались плывущие по небу облака. По коридорам офиса на девятом этаже в конце рабочего дня поползли сначала неуверенные, затем удивлённые шепотки. Но полная тишина наступила, когда в холле прошла темноволосая девушка, направляясь к определённому кабинету. Девушка, которая явно знала, зачем сюда пришла. Пара слов, без каких-либо эмоций, перед нужным кабинетом с обомлевшей знакомой, имя которой уже подзабылось. Ах, Настя, точно. — Марьяна… — слышится вслед собственное имя, но ей нет дела различать эмоции, которые вложены в это обращение. Нет дела, нет времени. Есть конкретная цель. Она останавливается перед дверью и, постучав три раза, дёргает ручку. Человек в кабинете, подняв на гостью взгляд, кажется, теряется. Но тут же встаёт из-за стола и идёт ей навстречу. — Марьяна Викторовна?.. Не ожидал, признаться. Девушка приподнимает уголок губ в полуулыбке. Официально и на «вы». Интересно. Непривычно. Но приятно. Столь повзрослела за год? Что уж говорить, она и сама не ожидала, что окажется здесь. Решение было принято спонтанно. А спонтанные решения, как показала практика, в последнее время были самыми верными. Замешательство встретившихся здесь людей лишь придало уверенность. — Здравствуйте, Вадим Викторович. Я, если честно, к вам проездом. Ненадолго и по делу, — она прошла вперёд, присаживаясь на жестом указанное место для посетителей. — По серьёзному делу… Через восемнадцать часов она окажется дома, обнимет сестру и родителей, впервые откроет дверь в комнату собаке, со светлой грустью потреплет её по шерсти, а потом позвонит подруге. Через восемь — парень в немецкой клинике проснётся среди ночи от уведомления на телефоне и, закусив одеяло, со слезами на глазах прочитает сообщение, после чего ещё долго будет лежать без сна. К утру станет легче. Но не легко. А осень будет идти. Серая, листопадная, пряная. Смывать дождями оставшиеся следы лета, приближать с ветрами холод зимы. Будет идти время, норовя в очередной раз проверить на прочность силу и веру. Будет, как и всегда, идти жизнь.