Огни нашего неба

В один из следующих дней Ваня впервые за все время нахождения в Берлине смог застать Мэр спящей — редкое, удивительное мгновение. Изначально поднялся утром, чтобы добраться до кухни и выпить воды, но остановился, задержав взгляд на девушке, и просидел возле неё без движения около четверти часа. Видеть, как она спит, за последнее время еще не удавалось — прежде Марьяна поднималась от каждого шороха, беспокоилась, если Ваня не засыпал сразу, пугалась поначалу его судорог в ногах, ставших для него совершенно обычным явлением. Не один раз он просыпался среди ночи и видел, что она сидит рядом, подобрав ноги под себя, с зажатым уголком одеяла в тонких пальцах, и в некой тревожной задумчивости смотрит на него. Это участилось после поездки в клинику. Оба видели, что уровень их общей тревоги стал выше. Начинались и заканчивались такие полуночные пробуждения двумя фразами, в которых каждый раз лишь немного менялись интонации: на одном дыхании обеспокоенное «все хорошо?» и утвердительно-успокаивающее в ответ «все в порядке», после чего разговор неизменно переходил на язык касаний — убедить и убедиться, заверить, ободрить теплом объятий. Сейчас же Мэр лежала на боку, одной рукой обнимая одеяло, другую держа под подушкой. Было видно, как легкий ветер из приоткрытого окна едва треплет пряди у ее лица. Бретель майки сползла с плеча, на лице застыла полная безмятежность, уголки губ слегка приподняты — будто снится что-то хорошее, и девушка сейчас улыбнется. Сон Мэр был крепким, и Ваня, поймав момент, теперь не мог отпустить его. Вместе с ветром в комнату залетал запах опадающих листьев. Один из самых ярких запахов осени. Снова стало теплее, но, казалось, ненадолго. И если в прошлом году осень давала надежды и обещала принести с собой что-то хорошее, сейчас она несла меланхолию. Ваня вдохнул свежий утренний воздух и прикрыл глаза. Если не вести счет дням и позволить себе продолжать благодарить судьбу, что Марьяна просто рядом, все более чем прекрасно. Однако, эта мысль успокаивала не сильно. Поправив одеяло в ногах Мэр, парень выехал из комнаты. Стакана воды оказывается мало, привычка требует свое, и Ваня начинает делать кофе, напоминая себе, что рассчитывать надо на двоих. Звонок в клинику днем ранее поставил точку в вопросе об операции. Мэр соглашалась с ним, но Ваня видел, что ей сложно принимать его решение. Впрочем, он прекрасно помнил, сколько времени потребовалось ему, чтобы осознать свое новое положение, привыкнуть к другой жизни. На Мэр же за короткое время свалилось знание о том, что он переживал почти год. Но при всем этом она стремилась дарить ему свою поддержку. Все время разговора девушка сидела рядом с Ваней на кровати и слушала. Он замечал, что ее волнение, пусть и выраженное сейчас только во взгляде, становится больше. — Ну, вот и все, — тихо сказал Ваня, откладывая телефон на тумбу. — Через пару дней после твоего отлета, семнадцатое. Надо будет еще доехать и подписать бумаги. — Так скоро… — Чем раньше, тем, на самом деле, лучше. Просто я точно знаю, что это не должно нам мешать проводить время. Поэтому так, — он провел рукой по ее волосам и, коснувшись подбородка, чуть приподнял его. Мэр отвела взгляд. Конечно, все пошло совсем не так, как изначально думала она. Призрачная надежда убедить его восстанавливаться — не потому, что так хочется ей, а потому что это окажется возможным, более явная — быть рядом, когда ему особенно понадобится поддержка близких людей. Все летело к чертям. Снова. — Марьян… Я понимаю, что тебе нелегко, — видя, что девушка притихла, осторожно добавил Ваня. — Нет-нет, все в порядке. И… Я хочу, чтобы ты знал, — она подняла взгляд. — Да, я верила, что можно вернуть все так, как было раньше. Надеялась на это. Но главное, чтобы ты был счастлив. Ее рука скользнула по плечу Вани и, помотав головой, девушка крепко обняла его. Чуть ниже лопаток почувствовалось тепло, и Марьяна улыбнулась, когда и его руки сомкнулись на ее спине. Затем, перебравшись к Ване на колени, положила голову ему на плечо, не размыкая объятие. — Люблю… — прошептала она. — И я тебя люблю, — ответил Ваня, гладя ее по волосам. Для ее же безопасности он бы предпочел, чтобы ей было важно, сможет он ходить или нет. Но поздно, в любом случае. — Единственное, я хотела быть рядом, когда… — она не договорила. — Я справлюсь, — тихо, но твёрдо сказал Ваня, положив руки на её плечи. — То, что ты здесь, уже для меня значит очень много. Но видеть меня в больнице незачем, Марьяш. Не надо. Только… Он отстранился и, как только девушка пересела с его колен, отъехал к комоду и достал из него папку с документами. Затем, взяв из неё белую карточку, вновь приблизился к девушке. — Вот, — Ваня показал её Мэр. — Это визитка клиники. Возьми. — Зачем?.. — она взяла её и провела пальцами по вытисненному серебряными буквами названию. — Вань? — Это на случай, если при тебе мне станет хуже и сам я не смогу позвонить. Не 112. Сюда. Они знают, что делать. Так мы сэкономим время, так будет лучше. Поняла? — Вань, я… — дрожащим голосом начала она, но тут же осеклась. — Конечно. — Скажешь моё имя и адрес. Этого будет достаточно. Можно по-английски. Не бойся, все будет в порядке. Это лишь страховка, на всякий случай. — Ты точно в порядке? — Мэр водила указательным пальцем по ребру визитки, но продолжала смотреть прямо на Ваню. — Да. Пока что да, — кивнул он, не отводя взгляд. Именно то, что он видел в ее глазах, а не только слышал мольбу о честности и надежде, не давало ему ни единого права на ложь. Он действительно лишь страховался, но с того момента заметил, что Марьяна время от времени особенно пристально смотрит на него, будто пытается выявить возможные признаки, что с ним что-то не так. Волнуется. Как-то он заметил, что девушка читает в телефоне статьи о травмах позвоночника. Разубедить ее, сказать, что переживать вовсе не стоит, Ваня не мог, ощущая, что, так или иначе, некий дамоклов меч висит над ними, и бдительность терять нельзя. Потому застать ее утром в полном покое казалось чем-то совершенно особенным, легким приветом из утраченного прошлого. Парень усмехнулся и отставил чашку с кофе. Прошлое… Как долго они не смогут отпустить его? Так или иначе постоянно вспоминая, оглядываясь назад, мечтая вернуть, хватаясь за него изо всех сил. Прошлое — все, что у них было. Настоящее продолжало быть слишком непостоянным, неуловимым. В отдельные секунды оно казалось прекрасным настолько, что хотелось остановиться, осознать, прочувствовать момент как можно дольше. В другие, более редкие — мучительным, когда подкрадывались сожаления и страхи о будущем. Впрочем, о будущем думалось с трудом. Как он и думал, девушка вскоре поднялась на запах кофе и вошла в кухню с собачкой на руках. Частые касания для Мэр теперь были обязательны — легко поцеловать в щеку, провести рукой по плечу, на пару секунд прильнуть к груди, ткнуться носом в мягкую фланель клетчатой рубашки; Ваня чувствовал, что так теплом и лаской она хочет напитать его и напитаться сама. — Садись, я кофе налью, — он на секунду сжимает ее руку и поворачивается к плите. — А ведь когда-то говорил, что детям кофе нельзя… — улыбается девушка. — Сто лет прошло, а она все вспоминает! Еще вино недавнее припомни, очень кстати будет. — Ну, эту напоминалку я еще приберегу. Вот как раз через еще сто лет… Ваня ставит чашку с кофе перед Мэр и, потянувшись, легонько треплет ее по волосам. Девушка ворчит и, смеясь, тут же поправляет разлохмаченные пряди. Каждое утро вместе, с завтраками, шутливыми разговорами, неизменным кофейным ароматом — словно подарок. Хорошо, если так оно и будет через очередные сто лет… — Эй, Ваня, чем мы займёмся сегодня? — с характерной интонацией мультяшного персонажа спрашивает девушка. — Тем же, чем и всегда, Марьяш. Попробуем сделать ещё один день незабываемым… — Мне это нравится, — она довольно сощурилась. — Только чур право выбирать занятие вечером сегодня ворую я… Но оба знали и так — каждый день, проведённый сейчас вместе, останется незабываемым. Весь мир вдруг будто сузился до микрокосмоса, пространства, в котором есть место только для двоих, в которое нет доступа ничему лишнему. Каждый день — прогулка в какое-нибудь новое место, каждый вечер — разговоры до полуночи. Редкие звонки родным и друзьям и полный уход из сети. В этом обособленном мире не было места шуму мира внешнего. Все внимание Мэр вертелось вокруг него, Ваня это видел. В страхи привычные, уже знакомые, врывались новые — за неё. За себя он не боялся ничуть. Отпустить Марьяну одну в прежний мир, который прежним для нее больше не будет, казалось невозможным. Что ее ждет, с чем ей придется столкнуться после того, как все узнали о нем? Он понимал, что похожий страх терзал и ее. Однако сожаления о том, что они вместе оказались здесь, так и не было. Лишь в отдельные моменты он останавливался и, вновь оглядываясь назад, задавался вопросом: как после страдания, что он принёс ей, она относится к нему, как прежде? В ее отношении к нему не изменилось ничего. «Я с тобой», — как мантру в разные моменты они шептали друг другу. Для Вани теперь и Берлин уже был полностью пропитан ею. Будет Мэр держать его за руку здесь или говорить с ним по телефону, сидя на сухом стволе дерева возле озера на далеком Хоккайдо — она все равно будет с ним, а если нет, он будет сам искать ее. В каждой улице, в каждом сантиметре этого дома, в шуме ветра, солнечном свете, падающем на стены собора на набережной, и ментоловом запахе геля для душа. Близость, которую не стереть расстоянием. И он будет упиваться этими воспоминаниями и одновременно уничтожать себя ими. Как и она. Да, так и будет. Но они прекрасно знали, на что подписались, вновь соединив жизни друг друга. Легче только от этого знания не становилось ничуть. Зона прогулок становилась шире, в какой-то момент выйдя за пределы Берлина. Пикник на природе, парки, маленькие путешествия на поездах. Но вечерами — неизменные возвращения домой, в уют и тепло постели, к просмотрам фильмов, к идеальной, тихой гавани. Ни один день не был похож на предыдущий. Мэр стремилась выводить Ваню из зоны комфорта, расширять их общие границы — начинала сама искать интересные места, придумывать занятия, иногда перехватывая инициативу парня. Лишь бы вместе забыться, потонуть в потоке упоительных моментов чистой радости, счастливых, искренних улыбок. Всего этого бы больше — насладиться сполна, хоть попробовать утолить нескончаемую жажду друг друга за утерянное время недавнего прошлого, за одиночество скорого будущего. Ваня видел, что Марьяна с вечера собирает сумку, но, стоило приблизиться к ней хоть немного, девушка тут же начинала шикать и прогонять его. Поняв, что, видимо, ее очередь делать сюрпризы, Ваня оставил попытки узнать, что и куда, пока к шести вечера девушка не объявила, что скоро за ними подъедет такси. Увидев здание фитнес-спа центра, у которого остановилась машина, Ваня замер, схватившись за дверную ручку. — Я даже не буду спрашивать, — выдохнул он. — И не надо. Всё будет хорошо. Просто пошли, — сказала Марьяна и, открыв дверь машины, вышла на улицу. С девушкой на ресепшн она заговорила сама, на английском. Ваня был рядом и слушал их разговор, прерываемый с двух сторон отдаленными звуками лязганья металла в тренажёрном зале и легкого, но монотонного шума воды. Услышав уточнение от администратора, нужен ли им инструктор в бассейне, Ваня тут же обратил взгляд на Мэр. — Бассейн?.. — не то ужасаясь, не то удивляясь, спросил он. — Я правильно услышал?.. — Да, все правильно, — спокойно ответила Марьяна, улыбнувшись, когда заметила на лице Вани одновременно шок, недоумение и плохо скрываемый детский восторг. — Инструктор нужен будет? — Помощь в спуске в воду будет нужна. В остальном мы справимся, — сказал он администратору и вновь посмотрел на Мэр: — А ты не перестаешь меня удивлять… У раздевалок они расстаются, девушка забирает свои вещи и отдает Ване сумку. Они встретятся через пять минут у холла, ведущего к бассейну. Ваня не задавал вопросов, в очередной раз позволяя Мэр делать так, как она считает нужным. Знал, что плохого она не сделает, вопросами доступности того или иного места занимается наперед. А еще знал, что очень соскучился по воде, а Марьяна, оказывается, приметила это его желание… Людей в бассейне совсем немного. Две дорожки с одной стороны были заняты, остальные три свободны. Вода отливала бирюзой, отражающийся от нее свет ламп бросал на лица голубые тени, а через прозрачный стеклянный купол крыши было видно темнеющее небо. — Говори, пожалуйста, как мне помочь, если нужно, — попросила Марьяна, пока клала полотенца на один из шезлонгов у воды. Ваня кивал, плохо скрывая волнение и радость от предстоящего. Спуститься в воду помогли, Марьяна стояла рядом, готовая поддержать в любую секунду. Оказавшись в воде, он дал отмашку, что все хорошо, и тут же опустился в неё полностью, с головой. Ощущение свободы движения начинало пьянить моментально. Он знал, что блаженная улыбка истинного удовольствия не сойдёт с лица ещё долгое время. Вода была очень приятная, будто нагретая солнцем в летний день. Через несколько секунд поднявшись на поверхность, он проплыл несколько метров в одну сторону, потом в другую, после чего услышал счастливый смех Марьяны. Всё это время она смотрела на него, стоя у края бассейна. — Ты же не будешь просто смотреть на меня? — подплыв к бортику, спросил Ваня. — Одному скоро наскучит. В ответ, не переставая улыбаться, Мэр замотала головой и, сделав шаг назад, запрыгнула в воду. Ваня фыркнул от разлетевшихся брызг. — Как насчёт доплыть до другого конца? Кто быстрее! Только не поддаваться, — воскликнул парень и, не дождавшись реакции Марьяны, поплыл вперёд. — Подожди! — крикнула она вслед и ринулась за ним. Он плыл быстро, легко и уверенно, будто занимался плаванием постоянно и ничего естественнее из занятий для него не было. В маленьком соревновании одержать победу Марьяна и не надеялась, поняв, кто будет первым, с самого начала. Главное — она снова видела сияние его глаз и чистую, неподдельную радость — высшую награду за те малые старания сделать его счастливее, которые она могла ему подарить. Больше всего Мэр запомнила момент, когда, немного подустав от активного плавания, они размеренно плыли на спине друг рядом с другом. Бассейн опустел, несколько посетителей отдыхали на шезлонгах с противоположной стороны, негромким эхом слышались их голоса и тихий плеск воды. Ваня время от времени, будто довольный кот, прикрывал глаза. Не став доплывать до края, он перевернулся и, пользуясь тем, что неподвижные ноги тянут вниз, стал опускаться под воду. Марьяна нырнула следом. Глубина бассейна была чуть больше среднего человеческого роста, пальцы ног в одной его части легко доставали до дна. Она опустилась на него и, открыв глаза, увидела, что Ваня смотрит на неё. Оттолкнувшись от дна руками, он подался вверх, вперёд, к ней. Одной рукой обхватил девушку за талию, и тогда уже она в ответ обняла его обеими руками. И этого мгновения хватило для воскрешения в памяти ощущения свободы объятия, которому ничего не препятствует. Она знала, что для Вани этот миг ценен вдвойне, пусть мимолетный и эфемерный. Воздуха оставалось немного, и потому, размыкая объятие, но не переставая держать Ваню за руку, девушка увлекла его за собой, с силой оттолкнувшись от дна. Помогая грести свободными руками, они вместе поднялись на поверхность. Глоток воздуха, затем ещё и ещё. Но взгляды только друг на друга, в глазах — благодарность и счастье, на коже — ощущение родных рук. Приятная усталость обволакивала, они ехали домой, склонив друг ко другу головы, почти не говоря, но время от времени довольно улыбаясь. Отдельным любимым местом для них стала аллея недалеко от дома: завернуть на нее по дороге из магазина или, вернувшись к вечеру, застать на одной из лавочек медленно сползающее за крыши зданий кораллово-оранжевое солнце, а потом возвращаться в тепло квартиры, пронизанной сумеречной лиловой темнотой. Так стало и сейчас, когда они попросили остановить машину рядом с аллеей и прошлись по ней к дому. Чем глубже становилась осень, тем ближе подходила дата расставания, тем тише и ценнее становились лиловые сумерки. Чернел в такие мгновения в комнате выключенным экраном телевизор, свисали на пол с кровати края пушистого пледа, накинутого на ноги, и единственным звуком в комнате становилось ровное дыхание и звук биения сердца любимого человека — не только слышимый, но и ощущаемый под рукой. — А ведь еще не так давно мне казалось, что отношения на расстоянии больше невозможны… — сказала Мэр, переплетая свои пальцы с Ваниными и плавно поднимая перед собой сцепленные руки. — Но теперь это наше единственное спасение. Мы ведь не расстанемся? Она на мгновение посмотрела в его глаза и, будто тут же прочитав в них ответ, вновь устремила взгляд на их сплетенные руки. — Нет, мы не расстанемся, — ответил Ваня и тут же испугался автоматичности, поспешности, с которой ответил. — Мне важно это знать. Особенно сейчас. — Но мы не сможем всегда быть вместе… — добавил Ваня. — Прости, что говорю об этом. — Я понимаю, — девушка отпустила руку Вани и повернулась к нему. — Но я доучусь, и тогда… Тогда нам ничего не помешает. В тишине комнаты раздался тихий вздох. Мэр и сама знала, что озвучивает мечты, требуя от Вани обещаний, выполнение которых едва ли зависит от его желания. — Хочу молока… — вдруг сказала она. Перевод темы, которую сама и подняла, сейчас казался необходимым. — Тебе принести? — Давай, — ответил он, и Мэр тут же вскочила, с грацией кошки перебираясь к краю кровати. Опершись о сиденье стоявшей у кровати коляски, она опустила ноги на пол и, пока искала тапочки, пересела на нее. Нащупав их, надела, но заметила, что Ваня смотрит на нее, и замерла. — Что такое? Он помотал головой, нахмурившись. — Тебе коляска не к лицу. — Правда? — Мэр на секунду посмотрела вниз, но не поднялась. Ване это зрелище почему-то показалось болезненным, неестественным, и ему захотелось, чтобы девушка поскорее встала. Так она казалась совсем маленькой и хрупкой. Но Мэр лишь села поудобнее, поставила ноги на подставку и, сняв коляску с тормозов, отъехала от кровати. Все ее движения были неспешными, будто она пыталась понять свои ощущения. — Вряд ли она кому-то может быть к лицу, — ответила Мэр, обернувшись к Ване. — Нет, на фоне того, что доводилось видеть где-нибудь в кино или больницах — громоздкое нечто, твоя выглядит… стильно. Не будем ее обижать. Но даже так. Вряд ли ее назовешь вещью, которая может идти или не идти. — И все же лучше на нее никогда в жизни не садиться, — вздохнул он. — Да, но, увы, это не вопрос выбора. А я больше не буду, — Марьяна подкатилась к Ване и, поднявшись, чмокнула его в нос. — Извини. — Да нет, я же не запрещаю тебе ее трогать. Просто… не знаю. Мысли вслух. — Все нормально, — сказала Мэр. — И иногда все же выбор есть… — тихо бросил Ваня. — Скорее, это тогда исключение, — обернулась Марьяна, после чего направилась в сторону кухни. — А на тормоза поставить? — без какой-либо злобы заворчал Ваня, потянувшись к коляске, но девушка, в миг снова оказавшись рядом, все исправила. — А то с пола сама меня будешь поднимать. — Прости, забыла. А так, ну, есть женщины в русских селеньях, как говорится, — отозвалась она и пошла к холодильнику. — Ага, знаем, — хихикнул Ваня. — Слона на бегу остановит и хобот ему оторвет. Он не расслышал, что она ответила — только уловил возмущенную интонацию в голосе и звук разливающегося по стаканам молока с последующим повторным хлопком дверцы холодильника. — Держи, — вернувшись в комнату, Мэр передала ему стакан и, отодвинув плед, провела рукой по его ступне. — Опять ноги холодные… Подождав, пока Ваня попьет, она отставила стаканы и, тут же нырнув под плед, обвила своими ногами его. Чуть вздрогнула, поерзала и прижалась к нему грудью, положив руку на талию. — Ты так при мне расслабился или не следил за собой в принципе? — спросила она. — Следил… — виновато ответил Ваня. — Но с тобой сложно постоянно думать о себе. — А, то есть я виновата, что отвлекаю тебя? — Ты виновата только в том, что я счастлив с тобой. Без тебя с этим были сложности. Марьяна недовольно фыркнула и закатила глаза, но затем со всей серьезностью добавила: — Я хочу знать, что ты будешь беречь себя, когда я не буду рядом. Пообещай. — Обещаю, — как-то слишком быстро ответил Ваня, на что Мэр лишь грустно улыбнулась и, потянувшись к нему, коснулась губами виска. — Я только, наверное, попрошу тебя помочь мне уберечь кое-кого другого. — М? — встрепенулась девушка. — Я про Куму, — улыбнулся Ваня. — Мне кажется, вам будет хорошо вместе. — Ты хочешь, чтобы я забрала ее с собой? — Да, — уже серьезнее сказал он. — Если тебя это не сильно обременит, конечно. Я не могу знать точно, через какое время вернусь из клиники. Надежнее будет, если Кума останется у того, кто сможет в полной мере заботиться о ней. — Хорошо, — ответила Марьяна. — Родители вряд ли будут против. И мы с ней подружились. Может, как-нибудь ты нас навестишь… — Марь, ты же знаешь… — Ваня помолчал, не понимая, стоит ли продолжать. — Знаю, — отозвалась она и, притихнув, лишь крепче прижалась к его груди, в очередной раз — как в последний, едва не дрожа от ощущения его близости и одновременно — холода ног, медленно ею согреваемых. Тишина снова застыла в комнате, а лиловые сумерки подернулись чернотой. Ночью ему снилось море. Прохладная сине-изумрудная толща солёной воды и бархатистое песчаное дно под ногами. Светило солнце, но порывы ветра говорили о близком шторме, море тревожно и раскатисто шумело. Иван выходил к берегу, где навстречу ему к воде бежала Мэр, и все в её образе танцевало на ветру — и подол белого полупрозрачного платья, и кудрявые от морских брызг светлые пряди. Приблизившись, он подхватил её на руки и сквозь ударяющиеся об ноги волны закружил, словно в танце, прижал к себе, к самому сердцу. За спиной слышался сильный шум — новая волна была особенно большой. Не отпуская девушку, он обернулся — величественная громадина, на секунду застыв перед ними, будто озвучивая приговор, с силой обрушилась сверху, сшибла с ног, в миг унося за собой, далеко под воду. Шум исчез, а дневной свет остался где-то наверху, пробиваясь слабыми мерцающими полосами. Они опускались все глубже, погружаясь во тьму, будто так и должно было быть, зная, что на поверхность уже не выбраться, но из объятий друг друга не выпустили. Не было ни страха, ни боли. Они опускались ниже и ниже, лившийся сверху свет становился тоньше и тусклее, но при этом они будто парили в невесомости, окружённые тьмой и собственным тихим пульсирующим сиянием, излучающим бесконечное тепло и покой, зная точно, что оно не погаснет до той поры, пока они держатся вместе.

***

— Больно? — прикрыв книгу, спросила Мэр. Через день, когда они сидели за столом и после завтрака читали книги, она заметила, что в течение часа Ваня время от времени между делом гладит, растирает ногу. — Да, немного, — с неохотой ответил он и убрал руку, будто только сейчас заметил, что нога болит. — Фантомка? — Не уверен. Он прекрасно догадывался, что именно это было, хотя признавать отчаянно не хотел. Боль постепенно возвращалась, и, когда она со всей силой схватит его вновь, становилось вопросом времени. Короткие, но жгущие, колющие прострелы в месте перелома он впервые вновь ощутил днем ранее. Теперь появилась тянущая боль в ноге. Мэр он не сказал, хотя понимал, что надо бы. Девушка поднялась из-за стола и, опустившись рядом с Ваней, стала бережно растирать ногу. — Хотя, может, и она, — Ваня улыбнулся, убрав от лица Марьяны волосы. — Кажется, отпускает. — Я надеюсь, — ответила она, взяв его руку в свою. — Не молчи только, прошу, говори, если что-то не так. — Конечно, я скажу, — заверил он. — Останемся сегодня дома? Ваня замотал головой. Возможно, так было бы безопаснее, но вместе с тем он ясно видел, что их время на исходе. Через пять дней она улетит. Как долго он сможет игнорировать тревожные сигналы собственного тела, неизвестно. — Давай съездим еще раз в тот парк с фонтанами, — предложил он. — Фридрихсхайн… — девушка пыталась вспомнить название и одновременно суметь его выговорить. — Как его… — Да, ты правильно поняла. — Давай. Собираемся и едем? В парке они вдруг разговорились обо всем, о чем еще не говорили за проведенное в Берлине время. Ваня вспомнил дом, последнюю зимнюю поездку, говорил о Куме, подготавливая девушку к тому, что ей надо будет знать, когда она заберет собачку к себе. Марьяна вспоминала прогулки с Юко, невольно упоминая, что Ваня как-нибудь тоже увидит эти места. Медленно прогуливаясь по жухлой, пахучей листве вдоль пруда, окруженного желтеющими кустами и деревьями, останавливаясь в деревянной беседке, выполненной в стиле японской пагоды, они не знали, но интуитивно догадывались, что эта тихая осенняя прогулка, полная разговоров, станет одной из крайних. Дома они пересмотрели снятое около года назад совместное видео друг о друге, так и не выложенное в сеть, посмеялись и умилились себе же. Затем Ваня напомнил Мэр про запись ее выступления в Токио, но девушка внезапно отказала. — Я очень хочу, чтобы ты увидел его. Но пусть это случится позже, когда я улечу. Мне кажется, так будет лучше. — Хорошо, как скажешь. — ответил Ваня, не скрывая разочарование. — Но я обязательно посмотрю. Выходя вечером из ванны, он некоторое время сидел неподвижно, выжидая, пока новый накат боли в спине отпустит. Девушка в это время расстилала постель, и Ваня слышал, как она напевает что-то из недавно вышедших песен — ее голос негромко, но нежно и звонко разливался по квартире. От бессилия хоть как-то противостоять тому, что происходило, хотелось рыдать. Теперь он боялся и признавался себе в этом. Сильнее всего — напугать Мэр. И в то же время рассказать ей все означало заставить ее переживать постоянно. Собравшись с силами, он оделся и вышел из ванны. Оказавшись в кровати, Ваня погасил свет лампы на тумбе, приблизился к девушке и некоторое время молча смотрел на нее. В свете фонаря с улицы она прекрасно видела его лицо и взгляд, одновременно задумчивый и отстраненный, но обращенный только на нее. Мэр коснулась щеки парня и провела вверх, запуская пальцы в его мягкие волосы. Он прикрыл глаза, перехватил ее руку, и, поднеся к своим губам, с особым трепетом поцеловал в ладонь. На его лбу проступила глубокая морщина, будто от боли, и Мэр поняла мгновенно, что что-то в этом совсем не так. — Ты чего, Вань? — осторожно высвобождая руку, спросила она. Он странно замер, обдумывая ответ, и на мгновение отвел взгляд. — Поцелуй меня, прошу, — прошептал он. Она замешкалась, но все же положила руку ему на плечо и, потянувшись к его лицу, с чувством поцеловала в приоткрытые губы. Он вздрогнул. Мэр чувствовала, что ему этого недостаточно, и что для него в этом моменте происходит что-то особенное, однако, она не могла определить, что именно. Парень углубил поцелуй, не желая останавливаться и, казалось, это могло продолжаться вечность, пока Марьяна не ощутила на губах соленый вкус. Отстранившись, она увидела на щеке Вани мокрую дорожку, ползущую из-под опущенных ресниц. — Тебе больно?.. — не веря своим глазам, девушка провела пальцем по его щеке, вытирая влагу. — Сейчас — нет, — все тем же шепотом ответил он. — Но это продолжается? — спросила Мэр, уже зная, что услышит. — Да… И одного этого слова стало достаточно для понимания всего, что скрывалось за его эмоциями. Мэр знала, что должна оставаться собранной, не паниковать, не нервничать, держать ситуацию под контролем, но земля вокруг предательски дрожала как при землетрясении. — Мы должны обратиться к врачу. Вань… — Знаю. Но пока я в порядке. Я… — он нервно сглотнул. — Приступы не сильные. Откинувшись на подушки, он замолчал. Тогда Мэр залезла сверху и, подложив руку под голову Вани, посмотрела в его глаза. — Ты не можешь терпеть это. — Я не хочу расставаться с нами вот так, — ответил он. — Я не готов… Еще хотя бы день. Почему сейчас… Да что же это! — Но мы не расстаемся. — Ты знаешь, о чем я. — Я с тобой, слышишь? И буду с тобой. Услышь меня, пожалуйста! — Я слышу. Прости… — он приподнялся на руках и, опершись о спинку кровати, притянул девушку к себе. — Я не хотел, чтобы ты переживала, хотел, чтобы все это не касалось тебя, но да, я с самого начала был прав — это невозможно, если мы вместе. И все происходящее сейчас — лишь доказательство этому. Прости мою слабость… — Перестань. Все в порядке. Все будет в порядке… Это скоро пройдёт. Она обнимала его, целовала и шептала все, что приходило в голову, только бы успокоить его и себя. И, когда ей это почти удалось, и они оба провалились в сон, Иван, не просыпаясь, тихо застонал. Марьяна больше не спала, остаток ночи не сводя с него глаз. Выждав в тревоге и постоянном внимании к Ване ещё день, ночью, когда он все же проснулся от боли и уже не мог с ней смириться, Мэр схватила визитку и позвонила в клинику. Всю дорогу держала его руку, тем самым удерживая на плаву и себя, стараясь смотреть в родные глаза без тени слез и страха, что душили за горло, пока машина неслась по ночному Берлину, дальше от дома, куда вместе они уже вряд ли вернутся. Она хотела быть сильной, чтобы не терял силу он. В один момент парень крепче сжал руку девушки и постарался улыбнуться ей. И этой слабой, но светлой, исключительно и только его улыбки сквозь застывшую на лице эмоцию боли хватило, чтобы убедиться в том, что, где бы они ни находились, что бы ни происходило, вдвоём они со всем обязательно справятся.