Сильных не бывает.

*** Моцарт Я человек отходчивый, знаете ли. Бывает, поливают меня грязью, поливают, а мне все равно хорошее хочется сделать кому-нибудь. Но это редко бывает, но, что называется, метко. И вообще смысл зацикливаться на обидах? Гораздо проще не помнить их вовсе. Куда дует ветер? Сейчас он на север устремил свой длинный клюв, а потом захочет, вздумается ему, да повернет на юг, повернувшись к северу своим пернатым хвостом. И волен он творить все, что взбредет в его голову. Завидую ему. Я и сам - ветер, только связанный обществом, посаженый в банку и замороженный людской жестокостью и цинизмом. Устал скитаться, устал бороться, устал быть никем, хоть и способен перевернуть весь этот мир с ног на голову. Свобода дана только богам, а я жалкая рыбешка, плывущая сквозь огромный косяк крупных рыб. Кому нужен бунтарь, отдавший свое сердце музыке? Вот оно, сердечко, трепыхается в клетке, словно пташка какая, творит, извергает музыку с такой скоростью, что рука записывать мелодии не успевает. А если женщина какая и позарится на вымученное сердце, то разочаруется, ведь не долго оно будет стучать специально для неё. Я умею любить, но любовь эта длится не долго. Полюби меня таким, какой я есть или возненавидь меня. Ненавидь меня всем сердцем, мне не хватает этого ощущения в людях. Их взглядов завистливых, поджатых губ и сцепленных в замок пальцев за спиной. Да, полюби меня, возненавидев. Желай моей смерти, сжимая мое горло в приступе гнева. Приложи клинок к моему горлу, целуя меня там, где уже однажды порезал. Сбрось мое сердце с высоты и подхвати у земли. Подари мне жизнь, убивая. Только так мое сердце боится разлюбить, ибо боится умереть. Да, он единственный, кто так ненавидит меня. Он хочет меня задушить даже во сне, когда шепчет мое имя в подушку, сжимая со злости кулаки. Как я хочу, чтобы он полюбил меня. Пусть даже для этого понадобиться убить меня. Все что угодно, но я хочу коснуться его ледяной руки и почувствовать его злость, которая так будоражит мою душу. Покой для сердца не обозначает покой для тела и души. Я хочу мучаться, терпеть его холодный взгляд и черствость, но я буду ждать любви, сколько бы мне этого ждать не пришлось. Желай мне смерти, Антонио, а я буду любить тебя. Прости мою улыбку, за которой скрывается то, что люди называют страданием. Но я не страдаю, нет, мне кажется, что я даже не мучаюсь. Я просто жду, истязая свое сердце, продолжая двигаться в твоем направлении, делать все для тебя, терпя не всегда приятные ситуации. Я иду за тобой, улыбка не покидает мое лицо, я не перестаю смеяться, с удовольствием видя твою реакцию. Да, я такой, я не умею быть другим. Я одинокий бродяга, что идет по оживленной городской улице. Мне нет смысла быть таким как все, это не свойственно мне. *** Ох уж эти обычные будни. И этот день не предвещает ничего интересного. Продрав глаза, я посмотрел на окно, из которого, пробиваясь через светлые занавески, показывались солнечные лучи. Утро уже позади. Я полежал в кровати еще чуть-чуть, потом еще немного, а когда вспомнил о том, что мне срочно нужно закончить оперу, то выскочил, как ужаленный из под одеяла и принялся носиться по комнате, в поисках уже начатого пролога. Подняв всё вверх дном, я нашел эти несчастные бумажки и уселся за стол, даже не предприняв попытки переодеться после сна и привести себя в порядок. Работал я долго, совершенно забыв про поздний завтрак и обед. Даже напомнить было некому. Когда я закончил, я взглянул на часы - вот тебе и прошло время обеда, близился вечер. Голода я не чувствовал, но энергия была на исходе. Почему-то, когда я нахожусь в работе, я совершенно утрачиваю способность думать о чем-либо, кроме музыки. Надо передохнуть. Съев что-то из почти отсутствующих запасов, предварительно разогрев это что-то на сковороде, я привел себя, наконец, в порядок и выскочил на улицу. Ну? Что теперь? Нужно попробовать добыть денег. У кого бы занять? Надо работать, а не занимать, отдавать-то нечем будет. Я направился к дому одного своего хорошего знакомого, который, как-то раз, заказал у меня небольшую арию. Постучался в дверь. Было немного страшно, ведь тогда я так и не сдал арию в срок. Это усложняло дело. Дверь отворил полный мужчина, взглянул на меня своими маленькими глазками и нахмурился. - Вы? Опять вы? Моцарт, я же сказал... - мужчина начал краснеть от раздражения, поэтому я решил быстро перебить его чем-нибудь нейтральным. - Да, я. Прошу прощения, но я бы хотел предложить вам свои услуги, - его лицо исказила гримаса. - Что? Какие услуги? Я в прошлый раз пожалел, что обратился за помощью именно к вам, - я не собирался принимать поражение, но его фраза заставила сомневаться в удачном исходе этого разговора. - Я слышал, что ваш сын играет на фортепьяно. Я могу помочь ему усовершенствовать свою игру! - мужчина изменился в лице и покачал головой. - Не думаю, что он согласится, он же просто ненавидит учиться, да и он только что перестал заниматься со своим преподавателем. Он любит музыку, но не терпит к ней серьезного отношения. - А зачем же ему тогда учитель, раз он сам не хочет его? - искренне удивился я. Я не представляю себе человека, играющего хорошо на инструменте, без любви к музыке. Потому, что он должен быть человеком, а не хулиганом, - пробормотал мужчина и отошел чуть назад. - Проходите, мсье Моцарт, сейчас мы посмотрим какой из вас педагог. Я прошел внутрь дома, мысленно поражаясь богатству этих людей. Каждый предмет мебели стоил столько, что если любой из них сломать, то, будучи испорченным, его можно продать не за меньшие деньги. Позолоченные ножки кресел, именной герб на стене, огромная люстра, свисающая с высокого потолка множеством сосулек... Стараясь сконцентрироваться на предстоящей задаче, я подошел вслед за хозяином дома к большому черному роялю, за которым сидел юноша немного младше. Вернее сказать не сидел, а лежал, сложив голову на клавиши. Его отец кашлянул, привлекая внимание и он поднялся, сонно посмотрев из-под прядей темных волос, падающих на глаза. - Франц, познакомься, это Вольфга... - как это, он собрался представить меня сам? - Вольфганг Амадей Моцарт! - перебил я, не сумев сдержать в себе себялюбие. Хозяин напряженно сжал зубы, но предпочел не останавливаться на этом. - Так вот это твой новый учитель, - на лице юноши появилось разочарование. Он только-только открыл рот, чтобы что-то сказать, как отец его опередил: - Мсье Моцарт, а это Франц Ксавер Зюсмайер, мой сын. Пожалуйста, сделайте из него, наконец, человека, - он поймал мой вопросительный взгляд и тихо добавил: - Я заплачу за каждое занятие. Вот это другое дело. Теперь у меня будет немного денег и я буду, наконец, нормально питаться и пить хорошее вино. - Ну что, Франц, давайте приступим? - весело спросил я, присев на табурет рядом со своим новым учеником. - А у меня есть выбор? - кисло спросил юноша, зевая. Я отрицательно покачал головой. - Предлагаю начать с простого: сыграй свое последнее произведение, которое тебе дал прошлый учитель. Франц положил руки на клавиши, немного подумал и заиграл, быстро перебирая пальцами уже давно изученную пьесу. Я прислушивался к каждому звуку, оценивая потенциал своего подопечного. Чувство ритма есть, руки пластичные, не напрягается, сидит ровно, слегка покачивается... Меня все устраивало. Осталось научить этого юнца писать музыку. Ведь нет ничего скучнее, чем играть чужие произведения, не так ли? - Очень хорошо, Франц, думаю, что ты хотя бы раз пробовал импровизировать? - парень удивленно посмотрел на меня, убирая руки с инструмента. - Пробовал, но мне запрещали это делать, - сказал он, внимательно смотря на меня. - Почему же? - удивился я, нахмурившись. - Мне сказали, что я еще недостаточно понимаю смысл того, что пробую писать и мне не следует даже пробовать это. - Так это же глупости! - возмутился я, вставая с табурета. - Позволь мне сыграть что-нибудь? Сейчас я сымпровизирую тебе, - я уже знал, что с этим юношей мы нашли общий язык. Он встал. Он был чуть ниже меня, одет несколько развязно, но что если не одежда скажет что-либо о человеке? Рубашка была расстегнута немного ниже ключиц, рукава закатаны, прическа лохматая, а в глазах столько азарта, что я даже уже представил его сочиняющим оперу за оперой и дающим концерты один за другим. Я сыграл. Мне никогда не составляло труда играть то, что продиктует мне мое сознание. Это всегда выходило безупречно, я ни сколько не напрягался. Когда я закончил, я посмотрел на ученика. Он сидел с легкой усмешкой, скрестив руки на груди. Это вызов?