Standstill

Когда он не спит, он думает об Уилсоне, а во сне видит Эмбер. Чувство вины покидает его только когда он пьян, и он напивается чаще, чем следовало бы. Он ждёт, когда Уилсон похоронит Эмбер. Уилсон простит его. На могиле Эмбер растут подсолнухи, и Хаус представляет её обнажённой в подсолнуховом поле. Бледная кожа, золотисто-рыжие волосы, улыбка довольной кошки и великолепная грудь. Он просыпается, держа в руке свой член, и вспоминает, что она мертва, а лучший друг ненавидит его. Он следит за Уилсоном и даже не пытается этого скрыть. По его мнению, худшее, что он может сделать — последовать просьбе Уилсона и оставить его в покое. Уилсону нужно знать, что Хаус всё ещё рядом, пусть он и не готов к большему. А Хаусу нужно что-то делать, даже если по закону Нью-Джерси его действия считаются преследованием. Извинения никогда ему не удавались, и Уилсон знает об этом. Уилсону следует слышать слова, которые он не произнёс, отвечать на звонки, которых он не сделал, благодарить его за цветы, которых он не послал. Дело вовсе не в Эмбер — она была всего лишь стервозной красоткой, случайным этапом этой истории. Всё всегда вращается вокруг Хауса и Уилсона, Уилсона и Хауса, и это всего лишь ещё один ход игры в шахматы, которую они на самом деле не ведут. Задача Хауса — всё портить, а Уилсона — вздыхать, качать головой, выглядеть разочарованным и недолго дуться на Хауса перед тем, как принять его назад. Но, может быть, не в этот раз. Хаус не позволяет себе часто об этом задумываться. Возможно, теперь так будет всегда — при случайной встрече в холле они будут проходить мимо друг друга, не кивая и не улыбаясь. Уилсон не умеет держать обиду, но и Хаус не умеет быть другом. Поэтому он следит при любой возможности. Он наблюдает за отражением Уилсона в зеркалах и оконных стёклах, читает его электронные письма и слушает сообщения на его автоответчике. Он подслушивает его разговоры с коллегами и больничные сплетни. Медсёстры и уборщики любят Уилсона, но они никогда не говорят нужных вещей — они никогда не говорят, что Уилсон скучает по Хаусу. И сколько бы Хаус ни следил за ним, как часто бы он ни смотрел, он никогда не ловит ответного взгляда Уилсона. Теперь они чужаки. Нельзя быть другом чужака. Чужак — это тот, кого, как тебе казалось, ты когда-то знал. Хаус был готов к ярости, ненависти, страданию; холодное молчание сбило его с толку. Эмбер грустно улыбается в его снах и говорит: «В таком случае, тебе не следовало меня убивать». Хаус смотрит на неё, проткнутую автобусным поручнем, и думает, что мёртвой она нравится ему больше. Жаль, что это его вина, жаль, что это стоило ему Уилсона. Во всём виновата Эмбер, но у него не получается ненавидеть её. Не сейчас, когда она мертва, подсолнухи сделали её кожу бледно-золотой, а волосы больше не скрывают её грудь. Ему снится, что они занимаются сексом в автобусе, на глазах пассажиров и под жалобы водителя на головную боль. Он постоянно спасает людей — тех, кого он не знает, не любит или даже не собирается спасать. С таким же успехом он мог перерезать горло Эмбер, когда она села в автобус — с таким же успехом он мог перерезать собственное горло. Он выходит из дома и напивается в баре, а когда его выгоняют после закрытия — катается на своём мотоцикле под дождём и даже никого не убивает. Больше никого. Он не водил с закрытыми глазами, но ему не удаётся вспомнить, как он оказался у дома Уилсона, как вошёл внутрь и почему очнулся на коврике у двери Уилсона под его пристальным взглядом. Он не может вспомнить, почему он не в автобусе, почему он не мёртв. Какое-то время он не помнит, что мертва Эмбер. Может, у него повреждение головного мозга, а может, дело в половине бутылки текилы, но он чувствует себя так, словно его сбил грузовик. Он должен сказать что-то — то, ради чего он пришёл. Хаус открывает и закрывает рот. Впервые в жизни ничего не приходит ему в голову. Конечно, если он ничего не скажет, Уилсон вряд ли поможет ему встать. Он забыл трость в автобусе, или на мотоцикле, или в баре. Он уже ничего не знает. Привычные методы подводят его. Возможно, они никогда не были так хороши, как он полагал. Он пытается вызвать жалость своим видом, и это не так тяжело, как должно быть. Но Уилсон не смягчается, он просто разворачивается, чтобы уйти. «Прости меня», - говорит Хаус. «Джеймс, мне так жаль». К своему удивлению, Хаус понимает, что ему действительно жаль. И этого почти оказывается достаточно: Уилсон останавливается, поворачивается и наклоняется, чтобы помочь Хаусу встать на ноги, но отбрасывает его руку, словно она она горит. «Уходи», - говорит он. «Хаус. Просто...» Хаус опирается на стену, позволяя ей поддержать его. «Хорошо». Ему кажется, что этого недостаточно, но что он может добавить? Дверь квартиры Уилсона негромко закрывается. Пошатываясь, Хаус медленно бредёт к лифту, оставляя на белых стенах грязные отпечатки ладоней. Он не сдаётся, а лишь перегруппировывается перед следующей атакой. Ему редко удаются подобные вещи, и Уилсону следует понимать это. Но Хаус представляет Эмбер, с белоснежным лицом лежащую на больничной кровати, и Эмбер в автобусе, исполненную праведного гнева; Эмбер в баре, пытающуюся заставить его хоть раз совершить правильный поступок, Эмбер, расстёгивающую бюстгальтер, медленно покачивающуюся в танце, пока Хаус играет на фортепиано. Это не разбитая машина, не сгоревшая квартира, не три дня в мексиканской тюрьме и не отозванная медицинская лицензия, и Хаус понимает это. В этот раз сожаления может не хватить. Даже извинений может оказаться недостаточно. Когда Хаус тянется к кнопке вызова лифта, его грудь болит, а руки дрожат. Он не плачет из-за жалости к себе, к Уилсону или к Эмбер. Но это не значит, что ему не жаль.