Жена миннезингера

– Ай! Грета, больно же! – Вот вам и "ай"! Раньше надо было думать. Вот сестрицы ваши – ещё два часа назад собираться начали и сидели смирнёхонько… – Грета! Ты не видела мою жёлтую ленту? Ту, с серебром, которую мне Франц подарил? – Вот же она, фройляйн Клара! На зеркале висит, отглаженная, чтобы не помялась... Сидели смирнёхонько, и расчесала я их медленно да бережно. А вы ни единой минуточки на месте не сидели, всё куда-то сбежать норовили. А теперь поди раздери ваши космы, когда они так спутались. И отчего? Стыдно сказать – неприбранная, с распущенными волосами по дому носились. Что бы ваша матушка сказала, если бы вас увидела? – Грета! У Клары причёска падает! – Вижу, вижу, фройляйн Луиза! Возьмите ещё шпилек, подколите. Ага, вот так. Видите – держится! – Грета, ну перестань ворчать! Подумаешь, выбежала один раз из комнаты. Так совсем же на чуть-чуть! И потом, я же не могла… Ай! Я же просто не могла не уйти. У меня было важное дело… – Да какие ж у вас "дела"-то такие, фройляйн? Дела у батюшки вашего, у матушки, у сестриц ваших хотя бы. А у вас – сплошные безделицы! – Наверное, опять какую-то пакость подстроила кому-то из гостей… Ах, нет! Шарлотта! Только попробуй что-нибудь сделать Францу! – А если бы и попробовала? – Если только посмеешь, я… я никогда больше не буду заступаться за тебя перед матушкой! И скажу ей, где ты прячешь свои дурацкие романы. – Предательница! А тогда я… – Лотхен, ну зачем тебе насмехаться над Францем? – Да потому что Кларин Франц – глупый надутый гусь, который заслуживает того, чтобы над ним хорошенько посмеялись. Может, если сбить с него спесь, он хотя бы на человека похож будет. – Гусь? Глупый гусь?! – Фройляйн Лотта! Грешно человека с гусём сравнивать. – Лотхен, Клара, не ссорьтесь! Сегодня же Рождество. Кто же ссорится в такой праздник? Лотхен, ну пожалуйста, не делай ничего Францу, очень тебя прошу. – А пусть он тогда тоже прекратит меня отчитывать всякий раз, как приходит к нам! – Лотхен, ну пожалуйста, ради праздника, будь же умницей! Франц и так выговаривал за тебя бедной Кларе прошлый раз, когда ты подсыпала ему в вино соли. Они чуть было не поссорились даже. А у них ведь свадьба через месяц, на святую Розамунду, - им никак нельзя сейчас ссориться. Ну, хочешь – подсыпь соль мне в пунш, если тебе так уж нужно её кому-нибудь подсыпать… – Да не буду я никогда ничего тебе подсыпать! Ни тебе, ни этому твоему… Авгу-у-у-сту. Ты добрая, а он такой рассеянный, что и без того смешной. И Францу сегодня я ничего делать не собиралась. Он мне уже надоел. – Ох, Лотхен, как я рада, что ты в Рождество не будешь проказничать! Никто не обидится, и батюшка с матушкой не будут тебя ругать. – Погоди, Луиза, – Клара, в отличие от своей младшей сестры, не была готова безоговорочно поверить в доброту ближнего своего. – Она сказала, что ничего не собиралась делать Францу. Но что-то же она задумала? Признавайся, маленькая негодница!.. Грета, подай мне ту нитку жемчуга и помоги застегнуть. – Что-то, может, и заду-у-у-умала… – многозначительно протянула Лотта. – Лотхен! Ну… ну, может быть, не стоит? Будет же праздник, и столько важных гостей. И потом, батюшка может рассердиться. Ведь сегодня тебе… Ой! – Что сегодня мне? – Нет-нет, я хотела сказать: "Ведь сегодня Рождество, нехорошо в такой день проказничать". Оговорилась, наверное. – Не-е-е-ет, Луизхен, ты покраснела! А врать нехорошо, а врать нехорошо! – Фройляйн Лотта, да не крутитесь вы! Будет вся причёска набок! – Луиза, милая, ну расскажи, пожалуйста! Хочешь, я отдам тебе весь марципан, который мне сегодня подарят? Только скажи! Ведь наверняка батюшка что-то задумал, а батюшкины сюрпризы, они все какие-то невесёлые. Так что мне просто необходимо знать! – Лотхен… Ну, как же мне быть? Это ведь секрет пока… Как же я так… – Луиза, перестань: слов назад не вернёшь, а ничего в этом секрете такого уж таинственного нет. Шарлотта, возможно, сегодня один очень достойный молодой человек попросит твоей руки. Мы с Луизой слышали вчера, как батюшка с матушкой об этом говорили. – Руки? Жених? Кто же он, кто же он? Дайте подумать… Ох, Клара, точно молодой? Клара? Клара, что ты молчишь?!       Клара не выдержала и рассмеялась: до того потешно вытянулось личико Лотты, только что сиявшее почище звезды на ёлке в гостиной. – Точно, точно, - проговорила она и снова прыснула. – А что тебя так напугало? – Хорошо тебе смеяться! К тебе-то не сватался этот ужасный старый доктор Шваабе! – Фройляйн Лотта, скажете тоже! Какой же он старик? Ему только тридцать летом стукнет! Ну вот, причёска ваша готова. Одевайтесь скорее, сейчас уже гости придут! – К тому же, - хихикнула Луиза, – вряд ли доктор Шваабе всё ещё хочет на тебе жениться, после того как ты вымазала клеем его стул и он целый час не мог потом встать, да ещё и штаны порвал! – Ну да, как же я сразу-то не подумала? Значит, точно не Шваабе. Вот видите, а вы ещё говорите, что от моих шалостей нет смысла! Нет, но всё-таки, кто же тогда? Может быть... Да нет, он всё по Кларе вздыхает. А если… Нет, точно нет! Кто же… А-а-а! Поняла! Это Пауль фон Херингсдорф, да?       Луиза, помедлила, покосилась на Клару, словно спрашивая разрешения, и наконец кивнула. – Угадала! – Лотта захлопала в ладоши, но тут же сникла: – Тоже мне, сюрприз! От батюшки иных и не жди! И вы хороши – знали и молчали себе. А узнай я такое только вечером? Нет, противные новости надо знать заранее, чтобы успеть с ними примириться и не испортить себе праздника. – Лотхен, да чем же эта новость противная? К тебе ведь сватаются! Грета, какие мне туфельки сегодня надеть: старые или новые, что мы купили на той неделе? – Наденьте старые, фройляйн Луиза. Они ещё совсем даже не истёрлись ни чуточки, а новые вам жмут слегка. Натрёте ножки в новых-то: сегодня же будут танцы. Вон и музыкантов позвали. – Правда? – Луиза расцвела. – Даже позвали музыкантов? – Вот вам крест, фройляйн, сама видела! А ещё певца, который на святого Дитриха Пфеннского в город пришёл. – Уличного певца? – поджала губы Клара. – К нам домой? – Фройляйн Клара, да не подумайте, это не из тех певец, что только на ярмарках горланят. Его в самые богатые дома зовут. Вон, у бургомистра он пел. Уж коли герр Хофманн его к себе на праздник звал, то неужели другим неприлично-то? Его ещё как-то хитро называют, этого певца. Милле… нет, минне… миннезингер, вот! – Настоящий миннезингер?! Я так хотела услышать когда-нибудь живого миннезингера! Я про них только в романах читала… - Лотта мечтательно вздохнула. – Впрочем, врут всё их песни. Там непременно в каждую девушку влюбляется прекрасный рыцарь… А вот в меня никто ещё не влюбился, никакой прекрасный принц! – Фройляйн Лотта, да полно врать-то! Не влюбляется никто… Да к вам почаще, чем к старшим сестрицам сватались-то! Даже – виданное ли дело? – ещё прежде, чем у фройляйн Луизы жених появился, вас ювелиров сын замуж звал! Да не вертитесь вы, фройляйн Лотта, дайте же зашнуровать! – Грета! Я про прекрасных принцев, слышишь – прекрасных! А ювелиров сын тощий, как жердь, и в очках. И нос ему в детстве сломали! – Поэтому надо было рисовать тот дурацкий портретик и цеплять ему на спину во время воскресной службы? Над беднягой смеялся весь приход! – Ну, Клара, ты сейчас говоришь совсем как батюшка! Не будь такой скучной. Зато он сразу от меня отстал. А теперь этот противный толстый Пауль… – А вам, фройляйн Лотта, значит, одних красавцев писаных подавай? Херингсдорфов сынок и впрямь полноват слегка, но зато какой жених завидный: единственный сынок у папаши и дело унаследует. А богаче старого Херингсдорфа у нас в Альтдорфе вряд ли кто и сыщется! – Ах, Грета, ты всё о богатстве… Глаза у него мерзкие, у этого Пауля: холодные, белёсые – бр-р-р! А когда никто не видит, он на людей так смотрит, словно в гроссбухе помечает, кто ему по нраву пришёлся, а кто слово поперёк сказал. Но в лицо никогда ничего не возразит. Да если б у него на глазах дракон прекрасную принцессу украл, он бы её спасать не бросился, только бы дракона запомнил. А потом бы разузнал потихоньку, где тот живёт, и всем встречным рыцарям бы рассказывал: авось кто-нибудь дракона и победит. – Тебе бы, Лотта, всё сказки сочинять. Не бывает ведь никаких драконов. – Ну и что, что не бывает? Пауль всё равно никакой не прекрасный рыцарь, и не отважный, и не решительный, и даже малюсенький подвиг совершить побоится. Не-е-ет, замуж я за такого не хочу! Как бы от него только отделаться? И ему портретик, что ли, на спину прицепить? – Шарлотта! – Фройляйн Лотта, что ж вы такое удумали-то? Опозорить жениха при всём честном народе? – Лотта, опомнись! Батюшка в прошлый раз так страшно разгневался, когда ты испортила герру Веберу новую шляпу, стоившую целых десять гульденов, пока он просил у батюшки твоей руки! – Подумаешь, срезала с неё перья. Этот франтик хотя бы перестал казаться таким павлином. – Лотта, но ведь он племянник судьи, а с судьёй ну никак нельзя ссориться! Батюшке пришлось заплатить герру Веберу за шляпу – все десять гульденов, Лотта! - и долго извиняться. – Кто ж знал, что какая-то дурацкая шляпа может так много стоить… – в глубине души Лотте было стыдно, но, признай она себя виноватой, вся её война оказалась бы неправедной – и это после стольких сражений! – Если ты и Пауля фон Херингсдорфа оскорбишь, - продолжала Луиза, - батюшка будет в ярости. Пожалуйста, - попросила она, обнимая сестрёнку за плечи и глядя на неё с мольбой, - пожалуйста, Лотхен… Откажи ему, если хочешь, но только не гневи батюшку. Он хочет заключить большую сделку со старым фон Херингсдорфом и уже зол на тебя изрядно, а ты ведь знаешь, какой батюшка вспыльчивый. Я боюсь представить, что он сделает, если ты опозоришь Пауля фон Херингсдорфа перед гостями. Лотхен, ну ради меня, ради матушки, ради Рождества – будь сегодня послушной девочкой. Твои проказы могут дорого обойтись и тебе самой, и батюшке, и всей нашей семье!       Честно говоря, представив разъярённого батюшку, Лотта порядком струхнула. Отступить, испугавшись, было бы позорно, но Луиза, мягкая, добросердечная Луиза, всегда защищавшая Лотту перед родителями и никогда не сердившаяся на неё, глядела так встревоженно и просила так горячо, что Лотта не выдержала. – Хорошо, хорошо, Луизхен! – воскликнула она и бросилась сестре на шею. – Я буду сегодня паинькой, вот увидишь! Батюшка даже не найдёт, к чему придраться…       Дверь распахнулась, впуская всполошённую младшую горничную, Труди. – Барышни, барышни! Фройляйн Клара, фройляйн Луиза, фройляйн Лотта! Пора! Гости уже пришли!       И комната завертелась, закружилась, забегала. Куда-то пропала лента, только что лежавшая на виду; внезапно обнаружилось, что Луиза забыла надеть серьги, а праздничные туфельки Лотты ещё не вынули из сундука; у всех девушек, словно по команде, выбились из причёсок локоны… Словом, был писк, толкотня и суматоха. А потом вдруг взметнулись юбки, маленькие вихри выбежали в коридор, дверь захлопнулась, и в комнате стало пусто и тихо.