Жена миннезингера

      Давным-давно ходил в бургомистрах Альтдорфа прадед Лотты, Альберт Крюгер. Слыл он человеком справедливым, легко располагал к себе всех, с кем ему доводилось иметь дело, был не обделён смекалкой, а пуще того – везением: в его правление войны обходили Альтдорф стороной; город разрастался и богател; а уж когда через Марль устроили паромную переправу под Кляйнбрунном и оказалось, что кратчайшая дорога из столицы маркграфства до неё ведёт прямёшенько через Альтдорф, – наступил и вовсе золотой век. Потому любили горожане своего бургомистра, и пышные праздники, которые он так любил устраивать, собирали всегда множество гостей. И потому, когда шестидесятилетнего Крюгера разбил паралич и новым бургомистром избрали купца Штайнмайера, человека угрюмого и молчаливого, как-то так получилось, что торжественный рождественский ужин, который обычно даёт бургомистр, проводился, как и прежде, в доме Крюгера. Сам старик, восседавший во главе стола в большом дубовом кресле, словно светился от присутствия гостей и умел заразить своей радостью всех окружающих: им казалось, что и блюда здесь подают самые вкусные, и свечи на ёлке горят ярче всего, и музыканты нигде не играют так бойко, и в танцах есть какая-то особая прелесть, и сюрпризы гостям Альберт Крюгер устраивает самые весёлые.       Когда через четырнадцать лет старик умер, никто уже и не представлял, как Рождество можно встречать где-то ещё. Так уж повелось, что каждый год двадцать четвёртого декабря, вечером, гости собирались у Крюгеров.       Вот и сейчас степенно вступали в дом один за другим бургомистр Хофманн, судья Пресслер, пастор Мильденберг и другие почтенные бюргеры. Вплывали их важные жёны, разряженные в пышные платья. Впархивали дочки, красуясь друг перед другом новыми шубками и непрерывно щебеча. Входили сыновья, так что сразу становилось тесно и шумно – и не мудрено, ведь у одного кожевенника Фюрбиттера их было пятеро!       Раскрасневшаяся Лотта носилась то здесь, то там. Вокруг было столько всего интересного – решительно невозможно поспеть всюду! – …Анни, какое у тебя миленькое платье! Ах, Боже мой! Какие дивные на нём кружева! – Ты находишь? Это рейденбергские, – небрежно бросила Анни, лучась торжеством. – Рейденбергские?! – подхватил уже сразу хор голосов. – Настоящие рейденбергские кружева? Какие они красивые! Просто прелесть!       …Вот сестрица Луиза зарделась, словно маков цвет, едва в комнату вошёл её Август, и (самое смешное!) он взглянул на неё – и тоже покраснел. А где же сестрица Клара? Здесь её нет. Куда она могла подеваться? Да вот же она! Важничает в гостиной с Францем Фюрбиттером, своим женихом. Ах, как потешно тот надувает щёки! Будто гусак… Да нет, не гусак даже! Индюк. Точно, индюк! Прошлой осенью матушка покупала индюка к Рождеству, и он всё время раздувался совсем так же, как Франц сейчас. Индюк. Хи-хи! Индюк, вот потеха-то! – …А что я на той неделе видела! Вы мне не поверите! Я своими собственными глазами видела, как Дитрих Ланге – не сойти мне с этого места, если это был не он! – так вот, когда я шла от булочника, то Дитрих Ланге… – Да что, что Дитрих? – Говори уже, Линда, не томи! – Дитрих-Ланге-лез-вечером-через-забор-к-вдове-Шрёдер! – на одном дыхании выпалила Линда, страшно гордая своей наблюдательностью. – Не может быть! – Вот вам крест, это был он! Я его сразу узнала. Кто у нас ещё такой здоровенный, прямо дылда? Да ещё с рыжими волосами? Нет, точно вам говорю: это был Дитрих Ланге, и никто другой! – А Шрёдерша-то! Прикидывается этакой тихоней, а сама…       …Ой, а аптекарь Вебер-то! Вот умора! Явился в новом зелёном костюме, пышный, как петух, и нос так же кверху вскидывает. Да у него даже на штанах лиловые ленты и кружева! А золоту, золоту на камзоле! И пером на шляпе пол подметает. А перья-то, господин петух, у вас, хи-хи, свежеотрощенные! Пощипали мы ведь хвост-то ваш петушиный! А рядом… Ой, не могу! К этому петуху только что подошёл доктор Шваабе. Стоят, разговаривают. Доктор, в вечном своём чёрном камзоле с медными пуговицами, с длинным носом, - ну точно грач! Грач с петухом, хи-хи! – … Ах, милые фройляйн! Посмотрите, кто там подходит к крыльцу? Я слишком далеко от окна. Это не Груберы? – И впрямь Груберы! – Ах, душечки, Мартин Грубер сейчас будет здесь! – Он та-а-а-акой красавчик! Какие у него кудри! – А глаза какие голубые! Как он на меня взглянет – я прямо обмираю… – А он только насмешничать горазд! – Вот несносный нахал! – Зазнайка! – Ох, но какой же он всё-таки краси-и-ивый!..       …Ой! Скорее: прошёл слух, что пришли музыканты! Где, где они? Ах, неужели неправда? Но нет, входят, входят – трое: один с виолой, другой с лютней, а третий с флейтой. Значит, танцы сегодня будут! Может быть, Лотте повезёт протанцевать хоть разок с Мартином Грубером или младшим Фюрбиттером? А то ведь пригласит какой-нибудь Гюнтер Доберштайн – все ноги оттопчет, вот же медведь!       А кто это там с музыкантами, четвёртый? Тоже с лютней, высоченный, худющий, в тёмной одежде? Весь из себя серьёзный, лицо строгое, без улыбки, – как будто и не на праздник пришёл. Миннезингер? Вот это – миннезингер?! Да они же такими не бывают! Лотта точно знает: она в целых шести – нет, даже семи! – романах про миннезингеров читала. Миннезингеры всегда весёлые и любезничают с прекрасными дамами. Нет, конечно, всем известно, что в древности на пирах пели ещё скальды – такие согбенные седые старики, очень мудрые, – вот они, наверное, могли быть суровыми. Но, во-первых, это было в совсем стародавние времена, а сейчас никаких скальдов уже нету, а во-вторых, этот-то – никакой не старик. Ему ж всего лет двадцать! А что он тогда похож не на миннезингера, а на батюшкиного приказчика, когда дела не ладятся? Ох… Вот почему только в романах и балладах всё описано так, как и должно быть, а в жизни вечно что-нибудь окажется неправильным?       Впрочем, через минуту Лотта и думать позабыла о миннезингере, потому что распахнулись двери и у неё захватило дух от восторга.       Ёлка! Там стоит огромная – до потолка – ёлка, на ней красные ленты, позолоченные колокольчики и пятьдесят, нет, сотня свечей! Как же она сияет! И как блестит звезда у неё на макушке! Все вокруг ахают. И как только успели матушка со служанками её нарядить, да ещё и Лотте не дали подсмотреть заранее?       А слуга уже открывает следующую дверь – в обеденную залу. Гости чинно рассаживаются за столы. Перед каждым лежит коробочка, обклеенная раскрашенной бумагой. Внутри – сюрприз: засахаренные фрукты (значит, жизнь в новом году будет радостной и беззаботной), или маленький колокольчик (жди, что судьба постучится в двери с неожиданной новостью), или золотой (к богатству – как раз для скучных взрослых). А одному счастливчику достанется маленький восковый ангелочек из самого Нирбурга – значит, судьба в новом году будет к нему всегда благосклонна. Никто заранее не знает, что получит. Сейчас гости откроют коробочки, и…       Лотта чуть было не вскрикнула. Как же она могла забыть? Она же не хотела… решила же, пообещала Луизе, что никаких проказ сегодня не устроит! Но потом сразу прибежала Труди, и нужно было бежать встречать гостей, а там Лотта забыла, совершенно забыла обо всём! И о том, что с утра разузнала, где посадят вечно важничающую бургомистершу Магдалену Хофманн и этого вредного пастора Мильденберга, который взял привычку отчитывать Лотту в каждой проповеди; и о том, что сумела пробраться с в обеденную залу незаметно и отыскать их коробочки; и… Что же сейчас делать? Ох, как будет зол батюшка! Что же делать? Она ведь уже не успеет ничего исправить! Что же де… – А-а-а-апчхи! – раздалось по зале, подобно громовому раскату, от места, где сидела Хофманнша. – А-а-а-апчхи! – и тут же, куда тоньше, – пастор.       Все гости повернулись и уставились на два чёрных, словно у дикарей с картинки в книжке, лица. Старшие охнули, молодёжь сдавленно захихикала. Сажа, смешанная с какой-то Гретиной травкой, которой у Крюгеров всегда лечили простуду и от которой неимоверно хотелось чихать, дала результат поистине замечательный! Лотта кусала губы, но не выдержала и тихонько рассмеялась. – Шарлотта! – прорычал отец, первым сообразив, что к чему.       Матушка пошла красными пятнами. Она тотчас же бросилась к пострадавшим и захлопотала вокруг них, бормоча бессвязные извинения. Подоспевшая Грета увела новоявленных туземцев в соседнюю комнату, чтобы привести в божеский вид. Лотта наконец перестала смеяться и взглянула на отца. Герр Крюгер побагровел и хватал ртом воздух. Взгляд его не сулил виновнице происшествия ничего хорошего.       Теперь, увидев, как разозлился батюшка, Лотта порядком струхнула. Её проделка уже не казалась ей такой же смешной, как прежде.       Наконец герру Крюгеру удалось взять себя в руки. Коротко извинившись перед гостями, он решительно прошагал к дочери, схватил её за руку и вывел вон из залы. Перепуганная Лотта и пикнуть не успела, как очутилась в гостиной наедине с разгневанным отцом. – Как ты только додумалась до такой дикости, Шарлотта?! Ты оскорбила почтенных людей, опозорила нас перед целым городом. Сколько я должен ещё терпеть твои выходки? – Я не хотела! Простите меня, батюшка, я не хотела! Я не успела! Я хотела поменять их обратно, но не успела… – зачастила она. Должен же батюшка понять, что она не нарочно, и не наказывать её слишком строго! – Я не намерен слушать, что ты там не хотела и что не успела, – прогрохотал герр Крюгер, и Лотта сникла. – Завтра ты будешь наказана. А сейчас, как только мы вернёмся обратно, ты извинишься перед пастором Мильденбергом и фрау Хофманн за то, что натворила. Надеюсь, они простят тебя – ради праздника. А теперь слушай внимательно! – пресёк он новую попытку Лотты завести оправдания. – Пауль фон Херингсдорф хотел сегодня просить твоей руки – и моли Бога, чтобы он не переменил сейчас своего решения, увидев, что за жена ему достанется.       Вот было бы чудесно, если бы переменил! Господи, ну пожалуйста, пусть этот Пауль решит, что всё моё приданое не стоит свадьбы со мной, раз я такая страшная и ужасная! – Ты примешь предложение Пауля… – Но батюшка!.. – Никаких но, Лотта! Шестнадцать лет ты делала только то, что взбредёт тебе в голову. А теперь слишком многое зависит от этой помолвки, чтобы ты и тут какой-нибудь дурацкой выходкой всё испортила. Хватит! Надобно же когда-нибудь повзрослеть! Ты примешь предложение Пауля и выйдешь за него замуж.       Ага, как же! За этого мерзкого Пауля? За трусливого, злопамятного, толстого Пауля? Ну уж нет, дудки! За такого человека замуж выйти невозможно, немыслимо, нельзя! – И никаких выходок, Шарлотта! Ты весь вечер будешь смирной и послушной, что твой ягнёнок. Так, чтобы тебя можно было ставить в пример в воскресной проповеди. Иначе, – взревел отец, – клянусь, я… я не знаю, что я с тобой сделаю! Ты поняла меня?! – Да, батюшка, – кисло протянула Лотта. К счастью (или к несчастью?), герр Крюгер всё ещё был слишком разозлён, чтобы заметить, как яростно блеснули при этом её глаза.