misfits

ДЕНЬ ТРИНАДЦАТЫЙ — ЭШТОН ▶✖◀

Сиерра, Помнишь, как я однажды упоминала детективную работу? Теперь я официально могу заявить, что решила своё первое дело. И, кстати, я всё также не могу отправить тебе ни это, ни предыдущее письмо. Моё наказание всё ещё в действии. Может, я заставлю Стеф спуститься вниз и отравить эти письма за меня. Может. — Вики P. S. Надеюсь, ты в порядке. Я в порядке.

▶✖◀

Даже после того неожиданного случая, когда я выяснила, что все те записки в блокноте возле телефона были оставлены Калумом, всё по-прежнему оставалось аномально нормальным; всё всегда было аномально нормальным, ничего не изменилось. Не было ни единого дня в этой больнице, который был бы действительно нормальным. Каждый новый день преподносил новый сюрприз, новую загадку. Как бы там ни было, мне хотелось узнать больше о той крайне загадочной Из. Кем она была, как она выглядела и как они с Калумом познакомились. Я надеялась, что разговоры о ней не были для Калума больной темой, потому что всё выглядело неопределённо, когда я упомянула её в прошлый раз. Я точно не хотела выходить за позволенные мне рамки и портить наши отношения. К счастью, в тот день мне не пришлось сталкиваться с наказанием за свои действия, и я провела его так же, как и все остальные. Завтрак был нормальным — настолько нормальным, насколько это возможно, по крайней мере, — я разговаривала с Калумом, попутно толкая его ногу своей под столом. — Ты серьёзно? — Я пыталась подавить свой смех, в то время как Калум рассказывал мне весьма подробную и занимательную историю о том, как он плакал во время просмотра «В Поисках Немо». — Да, перестань смеяться надо мной! Ты хочешь сказать мне, что не плакала? — он скрестил руки на груди и поддельно надулся, используя то своё несчастное щенячье выражение лица, которое порождало во мне непреоборимое желание ударить его за то, что он был настолько милым. — Нет! — я начала смеяться ещё сильнее, когда парень напротив меня начал угрюмо на меня смотреть и пытаться заставить меня перестать смеяться с его несчастья. Это не срабатывало, потому что мне эта ситуация показалась чересчур смешной — опять таки, это была лишь я. Смешные вещи мне всегда казались гораздо смешнее, чем они были на самом деле и чем воспринимали их другие люди, — в этом была вся я. В итоге Калум не выдержал и начал смеяться с того, что смеюсь я, и мы просто позабыли о том, что сидели в столовой во время завтрака, и сейчас должны были есть. Вскоре от смеха у нас начали болеть животы; мы с Калумом были ещё теми психами. Мы смеялись до тех пор, пока больше не могли смеяться, и вскоре наш смех превратился в тихое хихиканье. Внезапно я поняла, насколько тихо было в столовой, будто кроме нас с Калумом здесь больше никого не было. Хоть это было вовсе не так — остальные ребята лишь перестали разговаривать. И все они смотрели на нас, и я прекрасно знала почему. Мы были теми, кто нарушил множество правил, и сейчас в их глазах мы выглядели другими. По крайней мере, так казалось мне, может, Калум считал иначе. Окружающие неотрывно смотрели на нас на протяжении нескольких минут, прежде чем отвернуться и погрузиться в свои обыденные дела, позабыв о нас. Калум повернулся ко мне; на его губах играла небольшая ухмылка. Вскоре она превратилась в улыбку, в большую лучезарную улыбку. — Мы ведь отбросы, не так ли, Вики?

***

Стеф читала книгу, как обычно. Её глаза бегали по страницам, концентрируясь на каждом слове. Её очки слегка сползли по переносице, но она быстро поправила их, особо не задумываясь над своими действиями. Внезапно она с громким стуком закрыла книгу и повернулась ко мне. Её зелёные глаза блестели, будто в лучах солнечного света, несмотря на то, что маленькое окно в комнате не пропускало внутрь ни света, ни свежего воздуха. Она постучала рукой по матрасу, призывая меня сесть рядом с ней. Ох, я облажалась, — подумала я. Я поняла, что она, должно быть, узнала о пропаже своих писем, адресованных Эштону, и кроме меня было некого в этом винить. Я села на кровать и пружины в матрасе заскрипели под тяжестью моего веса. Стефани посмотрела на меня, сидя на кровати скрестив ноги. — Тебе нравится Калум, не так ли? — лишь сказала она, улыбаясь. Мне стало смешно, но я прикрыла рот рукой, сдерживая его. Мне не нравился Калум, по крайней мере, так, как думала Стеф. Если честно, было сложно не любить его таким образом — парень был потрясающим, но я не любила его так, по крайней мере, пока. Я имею в виду, что всё, что он делал или говорил, было совершенно идеальным, и мне было интересно, почему он ненавидит себя. Я не ненавидела его, это точно. — Нет, это не так, — сказала я, слегка улыбаясь. Мне казался забавным тот факт, что кто-то считал, что у меня есть чувства к Калуму, даже несмотря на то, что было довольно сложно так не считать. Объятия, которые были строго запрещены правилами, и те случаи, когда мы переплетали наши мизинцы во время прощания, ещё раз доказывали то, что между нами что-то есть. Она закатила глаза, скрещивая руки на груди. — Я хочу знать правду, — сказала она, убирая с лица прядь волос, — и только правду. — Я не вру! — засмеялась я, вскидывая руки в воздух, будто сдаваясь. — Как скажешь, Вики, — Стеф покачала головой, слегка высунув язык, явно не желая соглашаться со мной. — Тебе не может нравиться кто-то пока ты в психбольнице, Стеф, — сейчас была моя очередь изумлённо скрещивать руки на груди. — Это кто так сказал? — возразила она, выпячивая вперёд грудь, чтобы казаться больше и сильнее меня, несмотря на то, что она была самой маленькой пятнадцатилетней девочкой из всех пятнадцатилетних девочек, которых мне довелось встречать. Она была маленькой, хрупкой, но очень милой. — Я так сказала! — бросила в ответ я, но мы обе знали, что эта ссора не была — и не могла быть — настоящей. Такие ситуации возникали постоянно, и они никогда ничего не значили. Это была одна из тех ссор между двумя лучшими друзьями, которая в любом случае закончится неудержимым смехом. — Лучше послушай того, кто знает, — едва слышно прошептала она, и мне было показалось, что я не так расслышала. Я удивлённо подняла бровь, ожидая, чтобы она продолжала. Девушка вдохнула, но всё-таки решилась рассказать мне. — Я… я влюбилась, будучи в психиатрической лечебнице. В этой психиатрической лечебнице, если вдаваться во все подробности. Я ничего не сказала, и, если честно, я не знала, что должна была сказать. Это заинтересовало меня, и я хотела, чтобы она продолжала. — Эштон. Его звали Эштон. Он был прекрасен. Я помню, как в первый мой день здесь я увидела его, и я была в некой мере поражена. Мы разговаривали, и день за днём я могла чувствовать, что всё больше влюбляюсь в него. Влюблённость в психбольнице, кто бы мог подумать? И однажды мы поцеловались, за что у нас обеих были проблемы, но нам было плевать. Потому что я знала, что он тоже любит меня. А потом он уехал, и с тех пор я его не видела. Она закусила губу и подняла голову, всматриваясь в потолок. Она скучала по нему, на самом деле скучала. Потому что одно время она была влюблена в него, а сейчас его нет рядом. И она не знала, где он, или хоть что-то о нём, после того как его выписали. — Вики, ты должна мне кое-то пообещать. Я кивнула, после чего её глаза встретились с моими. Стеф резко опустила голову вниз, отчего её волосы полностью закрыли её худощавое лицо. Она поспешно убрала их в сторону, чтобы ещё раз взглянуть на меня. — Ты можешь сейчас мне не верить, но то, что я собираюсь сказать, — правда. Ты не имеешь права поступать как сволочь и не писать письма Калуму, как только один из вас выберется отсюда; ты не имеешь права поступать с ним так, как я поступила с Эштоном. А знаешь почему? Потому что этот парень рано или поздно непременно влюбится в тебя, Вики. И он никогда не перестанет любить тебя. Поэтому ты должна пообещать мне, что будешь писать ему, чтобы он знал, что ты тоже любишь его, хорошо?