Похоть в чистом виде

Говорят, если очень-очень чего-то хочешь, то желаемое обязательно сбудется. Джаред в это не верит. Думает, что Дженсен просто играет с ним, а как надоест — исчезнет из жизни, так же внезапно, как и появился. Но его опасения не становятся реальностью. Дженсен всё так же провожает его до дома, дарит поцелуй с горечью дыма, мурлычет на ухо пошлости во время вечерней дрочки, снится в таких снах, что подушка Джареда покраснела бы, умей она это делать, и постоянно занимает все мысли. При этом Падалеки ещё и успевает прилично учиться. Он привыкает к сладко тянущей судороге между ног, к мягкому сопротивлению мышц, к острым вспышкам удовольствия глубоко внутри себя, к ощущению, что во время таких «игр» Дженсен рядом, внутри и одновременно растекается по всему телу, вплавляется в кожу и остаётся в ней, как стойкий запах. Такие выверты сознания уже не пугают, и Джаред находит в этом несомненные приятные стороны. Он больше не испытывает одиночества, сомнений и страха перед другими людьми. Эклз перекраивает его, превращая из тихого ботаника в заметную фигуру на первом курсе. Общительность Джареда раскрывается, он обрастает массой приятелей, но по пятницам остаётся верен Фелиции, которой рассказывает всё. Чтобы подбодрить друга, пристыженного начальной неуклюжестью своего эксперимента, она рассказывает о собственном опыте такого рода, и их дружный хохот будит половину этажа. Дженсен прочно обосновывается в мыслях Джареда. Странно, но даже помогает в запутанных ситуациях. Как сейчас, на годовом тесте по истории. Ответы сами всплывают в памяти, даже те, которые Падалеки знать не может, и когда он первым сдаёт лист, вся аудитория провожает его шокированными взглядами. Дженсен встречает его на обычном месте, одаривает кривоватой улыбкой и неожиданно сгребает в объятия, глубоко и жадно целует, не обращая внимания на однокурсников Джареда и отвисшую челюсть профессора. Джаред теряется лишь на секунду и так же порывисто отвечает, покусывая губы, обводя дёсны языком, получая в ответ такие же ласки, от которых мелко дрожат колени и хочется соскользнуть на землю. Они никогда не целовались на публике, и в этом прилюдном изъявлении эмоций Джей чувствует переход к чему-то новому; впрочем, все мысли теряются, едва Дженсен вталкивает ему колено между ног и принимается за шею. В присутствии Эклза Джаред становится одной эрогенной зоной, вот и теперь от малейшего прикосновения губ к тёплой коже по телу бегут мурашки, стаями струясь к паху. — Дженсен… — умудряется простонать он, и Дженсен поднимает шальные зелёные глаза-омуты, полные страсти и желания. Дженсен такой впервые: открыто возбуждённый, взъерошенный, жаждущий не меньше, чем сам Джаред. Его голос впрямую давит на член, заставляя тот дёрнуться и пометить изнанку белья влагой. — Ты прав, здесь не самое лучшее место. Пойдём. Падалеки с трудом соображает, что ему говорят, но сжимает пальцы на холодной ладони.

¡÷¡÷¡÷¡

Они отмечают успешную сдачу экзамена в том самом заведении, где работает Чад. Сегодня не его смена, но Джареду не до того. Все мысли заняты Дженсеном, его губами, веснушками, ставшим ярче, длинными ресницами, пальцами, перелистывающими меню, и собственным болезненным возбуждением. Ширинку распирает, в мыслях крутятся фантазии, таившиеся до этого в самом пыльном и дальнем уголке разума, а Дженсен — сука! — улыбается и заказывает колу в высоком стакане. Джаред машинально тоже что-то выбирает, не сразу замечая, что ему подают ненавистный грейпфрутовый сок. Он сосредоточен на порно, которое Дженсен Эклз способен устроить из обычного поглощения напитка. Трубочка по-любому имеет прямую связь с членом Джареда, потому что он чувствует всё: упругое тёплое кольцо губ, лёгкое прикосновение языка, чуть втянувшиеся щёки и обволакивающее дыхание. Дженсен проделывает всё это, не отрывая пошлого взгляда, демонстративно, но для одного зрителя. Дёрнувшийся кадык заставляет этого самого зрителя беззвучно заскулить. Головка члена мерно пульсирует в такт гулу в ушах, и Джей с силой придавливает её ладонью, чтобы не кончить прямо в кафе. Сок он выпивает залпом, не поморщившись: главное, что холодный… Дальше Дженсен ведёт себя нормально, и Джаред более-менее успокаивается. За окнами постепенно наступает уютный майский вечер, тёплый, полных шороха листвы и дуновения ветра. Джей отвечает на вопросы, глядя в стекло, на котором начинают вырисовываться их силуэты, и еле удерживает в себе готовое вырваться признание, ведь он так и не разобрался, кем является для Дженсена: другом, парнем, любовником? И что бы он сказал, расскажи ему Джаред о фокусах подсознания? Скорее всего, рассмеялся бы и перевёл тему. Но так хочется верить, что это были не галлюцинации, сплетённые из недотраха и отчаянного желания нежности, а настоящий Дженсен, которому он дорог. Фантазии, пустые бесплодные мечты, потому что мистика существует лишь на уровне спиритической доски на какой-нибудь вечеринке. И Дженсен — обычный парень, просто до безумия обворожительный, желанный и сексуальный. Сам себе не верит. Дженсен знает о Джареде всё. Джаред о Дженсене - почти ничего. — Пойдём? — прерывает его мысли мягкий голос, и Джаред подчиняется. Они долго бродят по вечернему городу, обняв друг друга за плечи, и смотрят, как западный край неба окрашивается в золотисто-багряный и по очереди появляются звёзды, таинственно мерцающие на тёмном бархате. Дженсен эмоционально и подробно рассказывает легенды о созвездиях, и у Джареда вертится на языке очевидный вопрос, потому что кто в наше время так увлекается древними историями? Но при взгляде на увлечённо горящие глаза Дженсена он проглатывает свой вопрос, крепче прижимается к нему и слушает, как голос выстраивает повествование, плавное, как бегущая по камням вода. Голос Эклза можно слушать вечно, никогда не надоест. Наверное, если Дженсен будет читать вслух учебник физики, Джаред всё равно сможет возбудиться от одних только бархатных интонаций. Кончить от словосочетания «третий закон Ньютона» будет по меньшей мере странно, но вполне осуществимо, если речь идёт о них с Дженсеном. Лёгкий майский ветерок, пропитанный запахом находящегося неподалёку парка, обвевает лицо Джареда, встрёпывает его волосы, и, заслушавшись, он не замечает, как его спутник останавливается возле высокого здания. Оно выглядит новым, недоступным для простых смертных, и Джей с сомнением косится на Дженсена, но тот улыбается своей невозможно яркой улыбкой и снова целует, грязно, почти болезненно, как в последний раз. Его напору невозможно не уступить. Они едва не начинают раздеваться прямо в лифте, прижимая друг друга к зеркальным стенам и жадно вцепляясь в плечи, шею, ключицы, кусая всюду, куда только могут дотянуться, как дорвавшиеся до еды путники, и Джаред чувствует непривычную лёгкость от того, что они на равных; Дженсен тоже возбуждён, его глаза темнеют и становятся похожи на море перед бурей, губы пересыхают, покрываются корочкой, которую Джаред тут же скусывает, дыхание становится прерывистым, по шее струится тоненький ручеёк пота, взъерошенные волосы смешно торчат в разные стороны, и Падалеки впервые так чётко видит его двойственную природу — обычный студент и нечто опасное, притягивающее, как огонь свечи, тёмное и невыносимо желанное. На лестничной клетке темно, и, вваливаясь в квартиру, Джаред готов поклясться, что дверь открывается сама, потому что Дженсен не перестаёт его трогать в сотне мест сразу.

¡÷¡÷¡÷¡

Живи Джаред тысячи лет и эоны времени, всё равно не нашёл бы слов, чтобы описать их первый раз; даже под угрозой смерти. То, что он чувствовал раньше, оказывается тенью тени, копией копии по сравнению с тем, в чём тонет этой ночью. Вихрь зелёных глаз, мягкая, шелковистая простынь под лопатками, крепкая хватка мускулистых рук, обжигающие поцелуи, до воя и скулежа настоящие прикосновения, острая боль, вскрывающая его изнутри и отворяющая дорогу непредставимому удовольствию, сводящая с ума медлительность, легко царапающее кожу кольцо, падающие на лоб влажные волосы, кроваво-красные засосы по всему телу, всё это сводится к одному-единственному имени. Дженсен. В семи буквах для Джареда заключается Вселенная, способ умереть, воскреснуть, пронестись через время и пространство, а затем снова умереть, чтобы повторять этот цикл, растворяясь в холодном пламени их совместного возбуждения. Когда Джаред разлепляет ресницы и тут же стонет, приподнимаясь на локтях, он видит почти чёрные из-за широких зрачков глаза Дженсена, и снова падает на постель. Он еле выносит эту силу, этот напор, эти движения, похожие на медленную томительную пытку всеми возможными способами, и в то же время готов молить о том, чтобы это никогда не кончалось. Руки Дженсена заключают их в непроницаемую для мира оболочку, через которую не пробиться гулу машин, хлопанью дверей и скрежету тросов лифта. Джаред чувствует всё в сотни раз острее: звуки, запахи, эмоции, прикосновения; ещё немного — и услышит чужие мысли, и между ними не останется никаких преград. Дженсен погружается в него, как в океан, и так же впускает в себя, вычерчивает длинными пальцами невидимые узоры на ключицах и вокруг сосков, меняет нежность на грубость и обратно, живёт Джаредом, дышит им в эти бесконечно-короткие минуты, становится единым целым, и его гортанный, на выдохе стон сталкивает самого Джареда в глубочайшую пропасть, тёмную, как смерть и удовольствие. Падалеки вцепляется ногтями в напряжённую спину и, кончая, нащупывает что-то тонкое и невидимое между лопаток, почти сошедшихся вместе. Это похоже на покрытый золой уголёк: холодное нечто через пару секунд обжигает пальцы, как раскалённый металл. Он вскидывает лохматую голову и нечаянно замечает глаза Дженсена: зелёные колодцы на ту сторону. Зрачки исчезают, съеденные пронзительным цветом. Джаред жмурится и с силой прикусывает губу, а под его веками вперемешку с цветными пятнами оргазма кружит острая буква L, свиваясь в бесконечный узел. Жалких остатков латыни хватает на то, чтобы понять всё: и мысли, и фантазии, и постоянное возбуждение, и даже телепатию. Наверное, ему должно быть страшно. Но страха нет; вместо него есть доверие, запредельная нежность и всё-таки любовь. Ведь Эклз с ним, сейчас, в эту минуту, соединяет несоединимое своими прикосновениями и поцелуями. Он почти умирает, когда глубоко внутри взрывается Дженсен, упирается лбом в плечо, а по ногам начинает медленно стекать горячее и липкое. Мыслей нет, остаётся лишь одна, чудом не смытая чёрно-белой волной оргазма. Понимание похоже на удар обухом по голове, и Джаред спрашивает, не задумываясь: — Ну и как там... в аду? И время на пару с сердцем застывает, перемежаясь лишь светом проезжающих машин. Ему отчаянно хочется верить, что Дженсен лишь непонимающе фыркнет, найдёт ответ, объяснит всё цепочкой невероятных совпадений. Но в районе плеча раздаётся тяжёлый вздох, а потом Эклз поднимает на него всё тот же жутковато-манящий взгляд. И Джареду всё так же не страшно. — Давно догадался?