Keep love in your heart

      Очнулся Бекхен только к утру следующего дня. В силу жизненного опыта омегу не испугало незнакомое место, белый потолок, стены светло кремового цвета и витающий запах лекарств — все это выдавало в нем клинику. Он даже не предпринимает попыток приподняться, слишком яркий свет режет глаза, а голова раскалывается на части от мигрени. Кажется, что в этом состоянии можно слышать шорох в коридоре. Еще через пару минут омеге приходят воспоминания последних событий, от чего головные боли еще усиливаются. Ну вот, самое страшное, что могло произойти, произошло. Тогда ему хотелось удавиться, исчезнуть, раствориться, что угодно, лишь бы не чувствовать того, что он чувствовал прежде. Сейчас от былого отчаяния не осталось ничего, лишь пугающее чувство безразличия. Или это действие препаратов, которыми его накачали доктора. Он уже не помнит, что и где с ним произошло. Последнее, что осталось в его памяти, сочувствующее лицо курьера.Омега пропускает смешок, от чего мигрень усиливается. Бекхену хочется уснуть, потому сон кажется единственным спасением. Сейчас совсем не хочется думать, о чем-либо, ни о детях, ни о Чанеле, ни о развалившемся браке и даже о том, как он оказался в этой чертовой больнице. Бек еще не готов принять перемены в своей жизни.       В очередной попытке омеги забыться сном, в палату входит доктор. Судя по запаху тоже омега. Причем очень знакомый:       — Привет, Бекхен-а, -улыбаясь доктор, подходит ближе для осмотра пациента. На потерянный взгляд омеги продолжает, поднося стетоскоп к груди Пака:       — Не утруждайся вспомнить меня, иначе мигрень усилиться. Я Ким Сокджин. Со вчерашнего дня твой лечащий врач, — и ослепительно улыбнулся, от чего пациент меняется в лице.       — Джин-а? Ты? — на что Бекхен получает утвердительный кивок, омеге не вериться, что он встретил друга детства, близкого человека из прошлой беззаботной жизни, где были живы его родители, где не было всяких Чанелей с его многочисленными любовниками и противным истинным.       — У тебя вчера был нервный срыв, -констатирует диагноз омега, но Бекхену все равно. Пусть это будет нервный срыв или его признают психически больным, но сейчас он дает эмоциям полную волю. Он крепко накрепко обнимает друга и уже ревет, ему кажется, что и не было этих двадцати пяти лет, и он все тот же беззаботный ученик старшей школы.       Джин обнимает друга в ответ и гладит по спине:       — Поплачь, станет легче.

<center>***

</center>              Сехун закуривает уже пятую по счету сигарету подряд и размышляет. Стоя сейчас на крыше старого корпуса, он не знает, что его больше раздражает: близкий друг, променявший перекур с ним на кофебрэйк с невзрачной омежкой, или навязанный супруг, принимающий ухаживания популярного альфы университета. Он делает очередную затяжку и чувствует, как никотин насквозь пронизывает его, расползаясь молекулами по легким. Интересно, если бы у этой невзрачной омеги был запах, то чем бы он пах? Хотя, глядя сейчас на воркующую парочку за столиком кофейни, Лухан уже не кажется ему таким уж невзрачным. В последние пару недель парень преобразился, он больше не прячется в своей комнате и возвращается с занятий позже обычного. Теперь его глаза реже бывают опухшими, зато он чаще улыбается. Наверное, уже весь факультет знает, кто является причиной этих улыбок. И Сехуну это совсем не нравится. Альфа с высоты четвертого этажа пытается вглядеться в лица этих двоих, он впервые жизни жалеет, что не научился читать по губам. Он слишком хорошо знает своего друга. Кай — искушенный альфа, еще не один омега не смог устоять перед его чарами. Даже его рассудительный хен оказался в постели Чонина. На этой мысли очередной окурок ускользает с пальцев в свободном падении. Сехун непроизвольно задает себе вопрос: был ли у них уже поцелуй? Черт! Пальцы судорожно пытаются прикурить следующую сигарету, но руки отказываются слушаться. Как же они его бесят. Почему он должен на это смотреть? В гневе он швыряет чертову зажигалку и оставшуюся пачку сигарет. Он теперь совсем ничего не понимает, потому что сейчас Чонин целует руку Лухана. А ему хочется оказаться на месте друга. Потому что никто не имеет права касаться нежной кожи этой омеги, его омеги.