Останься

Эффи сидела на прохладном бледно-голубом кафеле и прижалась к стене, обхватив руками колени. Там, перед Китнисс и Питом, она едва сдерживала себя, ведь все, что было глубоко внутри нее, изливалось наружу. Она уже не могла вспомнить точно тот момент, когда по-настоящему полюбила этих детей. Они уже стали частью ее жизни. Ее речь не была заготовленной — Эффи говорила от сердца, поэтому боль разрывала ее изнутри. Хеймитч лишь смотрел на нее, внимательно вслушиваясь в каждое слово и рассматривая каждый участок ее лица. Когда она оказалась не в состоянии сдерживать слезы и зашагала прочь, он был готов броситься вслед, нервничал не меньше ее, но понимал, что рядом была и Китнисс, и Пит, которым нужны напутствующие слова и пустые обещания. Хеймитч тоже забыл, когда Эффи превратилась из куклы в человека. Игры изменили ее, а она изменила его. Чертово взаимодействие. Он моментально устремился в ее сторону. Может, даже бежал. Не помнил точно. Уверенно постучал в дверь ее номера один раз. Тишина в ответ. Второй раз. То же самое. Он все сделал, как следует, — она не должна злиться. Ее вина, что ему пришлось то ли распахнуть со всей силы, то ли сломать чертову дверь. Хеймитч видел Эффи в отчаянии лишь пару раз — не был уверен, на что она способна. А она была упрямой чертовкой. Перед глазами — идеально прибранная, весьма уютная комнатка. Первое, что бросилось в глаза, не широкий шкаф, предназначенный для хранения одежды, а крохотный невысокий диванный столик и бокал на нем. Полупустая бутылка и абсолютно сухой бокал лишь говорили о том, что Эффи не беспокоили манеры приличия в этот самый момент, произошедший буквально пять минут назад. Она сдалась, раз выпила с горлышка полбутылки вина. Это не та Эффи, которую он знал. Она была той, кто намеренно заставлял его верить в грезы, которые имели все шансы не воплотиться в реальности. Ее мечтам не хватило немного, чтобы сбыться. Он был уверен, что так и будет. Это всегда происходит, и становится лишь в разы обиднее при осознании, что конец был слишком близок, чтобы вдруг круто свернуть назад в противоположную сторону. Она не была готова к этому, в отличие от него. А затем он услышал ее рыдания, такие пронзительные, что ему впервые ее стало по-настоящему жаль. Столько всего обрушилось на нее в самый неподходящий момент. Обнадеживало лишь то, что Хеймитч всегда был рядом и способствовал ее успокоению. Сам того не осознавая, он делал то, на что не был способен никто до него среди ее мужчин. Хотя он не был ее. Просто поддерживал, выручал из трудных ситуаций и всегда знал, где ее найти. Иногда лапал, сам того не помня, но догадываясь об этом по ее глазам — в них многое читалось, а после такого она еще и злилась, но не обижалась. Считала это как должное и неизбежное. Он нашел ее сидящей на полу ванной комнаты разбитой и отчаявшейся. Хеймитч примерно представлял, из-за чего это происходит. И произносить: «Я же говорил» — было бы самым худшим из его решений, поэтому он промолчал. Медленными шагами, словно пытаясь спугнуть, он приблизился к ней и присел рядом лишь на небольшом расстоянии от нее.

Не совсем уверена, как реагировать на это.

Она лишь закрыла лицо руками: очевидно, не хотела, чтобы он видел ее такой, но, черт возьми, какой он только ее не видел. Хеймитч смотрел в зеркало напротив себя и не видел ничего, кроме себя, такого же сломанного, как и она. Просто он скрывал это тщательнее, ведь мотивы на то были. Оба понимали, что разговор не заставит себя ждать. Эффи утерла слезы небольшим махровым платком, и ее лицо словно застыло. — Ты знаешь, это ведь все моя вина, — порицательным тоном возгласила она после нескольких минут утомительного отчаяния. Он ждал, пока она это скажет, потому что знал: это было очевидно и в стиле Эффи. Шмыгнув носом, она принялась развязывать шнурки на туфлях — медленно и методично, как она только умела. Хеймитч все также смотрел в одну точку, размышляя над ответом. Она определенно не была права. Виновата уж точно не она и нее изящные пальцы, которые каждый раз с дрожью вытягивают бумажку. — Ты тут не при чем, — наконец произнес он и приложил ладонь ко лбу. Она словно проигнорировала его и лишь продолжила заниматься своими делами. Наконец, покончив с завязками на туфлях, она дала своим ногам волю и вытянула их. Она приподняла голову и прикрыла глаза. Им было о чем задуматься. — Не бойся признать, кого действительно считаешь врагом, — прохрипел Хеймитч и накрыл ее руку своей. — Я знаю, что ты все понимаешь. Забудь о страхе и не думай ни о чем, — добавил он и наконец решился заглянуть в ее голубые глаза. Она вновь всхлипывала. Пробуждение старых воспоминаний и сопоставление их с действительностью не сулили ничего хорошего. Его ошибка. Проклятье. Он терпеть не мог женские слезы, а ее — особенно, поэтому прилагал все усилия, чтобы это заканчивалось быстрее. — Я не могу не думать о них, — протянула она и, развернувшись, тоже уставилась на него. Он все еще касался своей рукой ее, а их лица были на неприлично близком расстоянии друг друга — так, как никогда раньше. Хеймитч сглотнул. — Так не думай. Они далеко, я — здесь. Думай обо мне или хотя бы о себе. В ее глазах отражалась неуверенность, но он не колебался, хотя, возможно, сболтнул немного лишнего. Она хотела было потянуться за платком, но он уверенно перехватил ее руку, отвел в сторону и прижался к ее губам так жадно, что даже не разрешал дышать. Не время спрашивать ее разрешения: если бы не хотела, не сидела бы здесь рядом с ним и не раскрывала душу; не хваталась бы за его руку, как за последнюю спасительную соломинку; не выпивала бы с ним по одному-единственному бокалу белого вина раз в год; в конце концов, не вела бы себя так, как сейчас.

Что-то в твоих движениях...

Никаких слов. Эффи схватилась его за кофту, и Хеймитч принял это за приглашение и подался к ней вперед, больно кусая за губы со всей страстью и печалью, что томилась в нем, и оторвался лишь тогда, когда им стало не хватать кислорода. Они могли бы поцеловаться куда раньше. На мгновение он отстранился от нее, о чем-то задумавшись, но, увидев ее требующий взгляд, тут же подхватил ее на руки так, что она обхватила его ногами за талию и уткнулась лицом в шею. Он чувствовал ее дыхание на себе, и это вскруживало голову и одурманивало разум.

Заставляет меня чувствовать, что я не смогу без тебя.

Хеймитч прекратил быть собой, когда услышал ее настоящую. Он никогда не сдерживал себя в каких-либо рамках, поэтому переступить эту черту оказалось не так уж и сложно. Он заботливо уложил ее на кровать, принуждая к самому жуткому — ожиданию. Он неторопливо подошел к столику, застыл на месте на пару секунд, а потом, словно окончательно настроившись, приложился к бутылке с вином, хлебнув, выпив до дна, а затем швырнул прямо в дверь. Осколки разлетелись по всей комнате. Звук сломанного стекла пронзил ее уши, и Эффи вздрогнула от внезапности. Но побеспокоиться не успела, ведь уже в следующее мгновение он, нависая над ней без серой обтягивающей кофты, целовал каждый миллиметр ее тела — хотя бы ту часть, что не была скрыта одеждой. Но эта проблема оказалась вполне решаемой.

Это чувство меня захватывает...

Капитолий прекратил свое существование для них, когда они не видели и не слышали ничего, кроме друг друга. Между ними не было никакой нежности, а нечто противоположное — они знали, как правильно доставить друг другу удовольствие через боль. Она царапала его спину, впиваясь в кожу, когда почувствовала его в себе. И это отрезвляло Хеймитча, как ничто иное, но каждый стон заново затуманивал разум. Это могло продолжаться вечно, хоть бесконечность. Он был готов слушать ее желанные стоны, как мелодичную музыку, также непринужденно. Хеймитч безнадежно уткнулся в ее шею, крепко вдавливая в кровать, и шептал что-то неразборчивое, не оставляя причин для слез. Ведь ничего, кроме них, и не было: ни солнца, ни луны, ни Игр, ни даже Китнисс и Пита. Жизнь не изменяла смысла, но секс помогал забывать о ней, и вместе с тем он не приносил страданий. И это был главный плюс. Он не мог скучать по ней, потому что этого не было раньше, но определенно не хватало. Своеобразный способ ускользнуть от реальности, из-за которого они теряли разум. Этого не должно было случиться между ними. Но произошло. И по ощущениям это как глоток свежего воздуха. И она лежала на его груди, не в силах уснуть, несмотря на усталость. Он же отстраненно перебирал пряди ее волос, вызывая мурашки по коже. Рано или поздно им пришлось бы поговорить. Часы, валявшиеся где-то в сторонке, издали противный писк. И тут Хеймитч вспомнил кое-что очень важное. Он тяжко вздохнул. Плутарх дал ясный и четкий приказ: молчать. Эффи не должна быть вовлечена в это. Знать могли лишь доверенные. Ее роль — остаться в стороне и погибнуть от рук ее родного Капитолия. Но он доверял ей больше, чем пресловутому Плутарху, а поэтому без колебаний развернулся к ней лицом, заботливо поцеловал в лоб и что-то прошептал на ухо. — С тобой — куда угодно, — также тихо ответила она и едва приподняла уголки губ. Он искренне верил, что их встреча не ошибка. Хотя предполагать такое уже ошибочно.

Я хочу, чтобы ты остался.