Волк и росомаха

Оба следопыта сидели на бревне у стенки шатра. Закатный свет окрашивал в темно-красное пыль, поднятую стадом. В отдалении мужчины доили коров, а Косер и две девочки — кобылиц. Выдоенную скотину отгонял большой пастушеский пес. — В землях Аглона, да и Химринга не увидишь такой картины довольства, — заметила Альквен. — Весны там поздние, а зимы ранние и холодные. Население редкое. Тропы узкие и запутанные. Место для обороны. Здесь же мирное приволье. Ты почувствовал это, лорд Белег? Дориатец помолчал. — Мне не с чем сравнивать. В нашей земле мир и покой — обычное состояние. А разве кто-то замечает воздух? Разве что когда его не хватает. Или когда ветер валит с ног. Но ты выросла в Валиноре, голдэ. Его зовут Блаженным краем. Почему же тебе так запала в душу картина благополучия маленького пастушьего рода? — Берег Альквалондэ, большой гавани на берегу Амана, усыпан кусками дымчатого кварца, алмазами, опалами, агатами. Камни красиво блестят в свете ламп-кристаллов. Любой похожий камень дорого оценили бы эдайн. А нолдор… голодрим просто отдавали добытые камни для украшения берега и зданий города телери. Так и блаженство Валинора. Его просто некуда было девать, — Альквен усмехнулась. — Здесь же каждый мирный день дорог, как самоцвет Феанора в королевском ожерелье. — Ты видела Феанора когда-нибудь? — Я его сродница. Дориатец резко повернулся и, поморщившись, прижал ладонь к боку: — И… каким он был? — Сильнейшим, отважнейшим, прекраснейшим и искуснейшим из живущих в Арде. Так говорят. Я же скажу: ему покорялась материя — с радостью, как хороший конь слушается умелого всадника. Для его разума не было неразрешимых задач. С ним было — как возле водопада или пламенного жерла вулкана: тревожно до дрожи и радостно до боли в груди. — Что же его погубило? — Моргот. — Моргот погубил многих… — Походя, как помеху в деле завоевания всего вокруг. Но Феанор был его Врагом. Главным. И мишенью. А мы все в Валиноре — от великого Манвэ до сороки на заборе — были глупы, как огородные пугала. — В чем же глупость Манвэ и других Валар? — В том, что выпустили Моргота из Мандоса и разрешили гулять по Валинору. А потом не уследили, и тварь помчалась и по вашим землям. Надо было держать его взаперти и дальше. Или вообще избавить от него наш мир. — Пожалуй, тут я с тобой согласен. Если попаду на Амон-Эреб, покажу тебе курган, в котором лежит Денетор с дружиной и многие воины Элу. — Мы нашли этот курган. — За что фиримар прозвали тебя Росомахой? — За соответствующий нрав, — усмехнулась Альквен. — В Дортонионе росомахи водились, но мелкие. Настоящие звери проживают на севере Эрэд-Луин. Они тоже невелики, но способны завалить взрослого оленя. Отчаянно защищают свою территорию, а добычу не уступят ни волку, ни медведю. — А еще росомаха убивает столько, сколько может убить. Из двух кусков выбирает больший, даже если он неподъемный. И по своему наглому любопытству часто забирается в опасные места. — Тоже неплохие качества для разведчика. Вот только насчет слишком большого куска… Но это уже не наша, феанорингов, проблема, а Берена. — И судьба Лутиэн тебе совершенно безразлична? — дориатец сжал губы. — Она может за себя постоять, раз сумела взять свою судьбу в свои руки… Почтенная Косер несет две кружки молока. Значит, тебе не угрожает больше голод и холод в этой семье, лорд Белег, раз хозяйка наделяет тебя парным молоком от лучшей коровы. Выпей просто так, а потом пойдем ужинать. Утром ранняя осень заявляет о себе характерным зрелищем — блестящими от росы паутинами на траве и кустах. И паутины этой так много, что лесная поляна кажется застеленной кружевными платочками. А за каждым, вышедшим в этот час из-под крыши, тянется темная полоса стряхнувшей влагу травы. Таких полос от перелеска к перелеску, то свиваясь, то снова разбегаясь в стороны, тянулось четыре. Звездно-буланый и вороной кони шли рядом, а два пса прочесывали местность впереди. Туркафинвэ выехал вдвоем с оруженосцем просто подышать воздухом. У него, врага каменных стен, ранняя осень Средиземья вызывала напряженное чувство, сродни беспокойству перелетных птиц. Каждый день казался исключительным, единственным, его жалко было потерять. Необъяснимой грустью отзывалась прибавляющаяся желтизна на ветвях, побуревшие торчки конёвника, распушившийся будяк. Хотелось кружить по лесам и лугам в поисках чего-то важного, что проглядел в начале прошлой осени. Так что блистательный лорд Келегорм, он же Туркафинвэ Феанарион, он же Турко Собачий Хвост заявил брату (последнее прозвание — от него), что поедет пострелять дроф и вернется к обеду обязательно. Сегодня или завтра ожидается приезд дориатской королевны, и жирные осенние дрофы с приправами должны облегчить ее расставание с королевским столом. Дрофы, конечно, хорошо. Неплохи и откормившиеся зайцы. Но почему просто хочется втягивать в себя пропитанный запахами увядания и грядущего холода воздух, пока не заколет под грудиной? .. И всматриваться в поясневший горизонт… Над болотцем тяжело поднялась цапля и полетела в сторону далекой реки. На дубу вскрикнула сойка. Оруженосец вскинул лук, выпугнутый из бурьяна зайчишка кувыркнулся и замер пластом. Тьелкормо одобрительно кивнул молодому нолдо. Оба не выносили жалобного крика раненого зайца. Анар, поднимаясь все выше, сушил росу, запахи становились определеннее и как-то вкуснее, что ли. Как раз из травы поднялся дрофиный выводок, и две птицы упали сбитые влет. Конечно, даже на стол королевне маловато, но до обеда еще полно времени… Хуан насторожился и вздыбил шерсть прежде, чем за перелеском вскрикнул рог сигналом «на помощь!». Охотники поскакали туда. До города оставалось полдня неспешной езды. Даже с выездом с ночевки припозднились. Долго умывались, долго завтракали. Утро выдалось ясное, но не холодное, спешить совсем не хотелось. Хиселиндо, правда, ощущал неопределенное беспокойство. Не хотелось ехать дальней дорогой, огибая холмы, как предписывалось, чтобы не накатать видимую колею к воротам. Потому и не торопил с выступлением, надеясь, что тревога уйдет. Она, и правда, несколько ослабла. Но все же осталась. И разведчик приказал натянуть луки. Толстая стрела воткнулась как раз под ноги коню Хиселиндо. Вторая ударила в крыло седла. Всадники пустили коней в маховый галоп, чтобы оторваться от неизвестно откуда взявшихся врагов. И на опушке дубравы вылетели прямо на них. Два десятка орков мало что значат в настоящем бою. Но пятерым бездоспешным всадникам… нет, четырем, потому что командир должен сберечь королевну — этого предостаточно. И пока стрелки рвали тетивы, стоя на месте, Хиселиндо мчался прочь, сигналом зовя на помощь. И не слышал отзыва… Огромный серебристый зверь невероятно длинным и плавным прыжком смахнул ближнего орка. Второй, поменьше, вогнал клыки в держащую ятаган лапу — тварь завизжала. А выпадающее из лапы оружие подхватил всадник на звездно-буланом коне. И врезался в толпу врагов. Храп орков, рык собак, злобный взвизг боевого коня, вой — и наконец-то звонкое «идем на помощь!». Задоспешенный разъезд скакал рассыпным строем, гоня орков к лесной речке. Передние держали наклоненные для удара копья, следующие за ними лучники осыпали бегущих стрелами. Было ясно, что от этих воинов не уйдет никто, тем более, что орки плавают не лучше булыжника. — Хитлин, оглянись! — требовала Лутиен, — Что это?! — Оркота проскочила. Наши все целы, вон подъезжают… Он увидел, что звездно-буланый стоит без всадника и толкает носом что-то лежащее в траве. А Хуан летит к нему с оскаленными клыками. Лутиен догадалась соскочить с коня первой. Хиселиндо упал на колени возле лежащего без движения лорда одновременно со своими разведчиками. Стрела с деревянными пластинками вместо перьев вошла под левую ключицу. Туркафинвэ дышал прерывисто и коротко. — Крови изо рта пока не видно… — сказал кто-то. Хиселиндо положил ладони по обе стороны стрелы, вслушался — металл колол там, внутри, что-то очень чувствительное, пугливо сжимающееся и устающее от мгновения ко мгновению. Надо заставить сильные грудные мышцы лорда сжать стрелу и начать ее выталкивать. Или хотя бы не подпускать к тому, что так страдает от касаний острия. Подъехали всадники разъезда. Стали сооружать носилки, привязывать к подпругам двух коней. Разведчик не мог убрать руки с раны. — Кто это? — спросила подошедшая Эльвэн. — Лорд Келегорм… — Можно я попробую ему помочь? Мама учила меня… — Хорошо, королевна. Не давай стреле двигаться. И пусть он хоть как-то дышит. Но… тебе придется идти пешком. — Хожу пешком я куда лучше, чем езжу на коне, — недовольно заявила Лутиен. — Ты сказал, что здесь недалеко. Дойду. Боевые кони умели приноровиться к шагу синдэ. Лутиен, не отрывая рук, рассматривала лежащего в парусиновой люльке. При светлых, цвета белого золота, волосах — темные брови. Интересно, какого цвета у него глаза… Где-то глубоко он все же чувствует боль — уголки губ едва заметно оттянулись вниз. Глаза обводит синева, заостряются скулы. Дыхание такое неглубокое. Надо внушить ему необходимость дышать, хоть бы и через боль. Его силы тают… — Долго еще идти? Ему все хуже! — Перевалим холм и по лесной аллее придем к воротам. Может, влить ему в рот немножко вина? — Не надо. Закашляется — стрела разорвет ему легкие и вонзится в сердце. В ворота Нарготронда Лутиен вошла как воин, держа в руках свое оружие — целительную силу. И пальцы ее были испачканы кровью — кровью Феанориона. В городе уже знали о случившемся. К носилкам подбежали две голдэ и один голдо, уже в белых накидках целителей. Старшая из них ахнула и что-то произнесла. Голдо повернулся к ней, успокаивающе подняв руку. И тут, нещадно растолкав и воинов, и целителей, к носилкам бросился еще один голдо. Лицо его казалось голубоватым, глаза сверкали отчаянием и бешенством. Он попытался схватить Келегорма за плечи. — Avgaro! — воскликнула Эльвэн, подставляя плечо навстречу безумному голдо. Отнять руки от раны она не могла. Тот схватил ее за локоть, собираясь отшвырнуть в сторону. Но на нем уже повисли трое разведчиков, а старшая целительница уперлась ладонями ему в грудь. Голдо отступил, схватившись за распущенную шнуровку своей рубашки. И не шевельнулся, пока носилки отвязывали, осторожно принимали на руки шестеро воинов, несли во внутренние помещения. Лутиен шла рядом, продолжая прижимать ладони к опасно холодеющей коже раненого и чуть слышно напевая песню о неистощимом родничке: «И пока вода струится, не увянет жизнь в долинке, листья не падут на землю, не осыплются цветочки, птицы петь не перестанут, к роднику придут олени…». С раненого осторожно срезали одежду. В быстрой речи целителей мелькали имена «Вильялотэ», «Финдекано», «Куруфинвэ». Наконец старшая целительница тронула плечо Эльвэн и заговорила на понятном языке: — Ты сделала очень много, королевна. Он жив. Лорд Куруфин хотел послать в Хитлум за главой нашего цеха. Но пока она доедет сюда… Сейчас мы попытаемся вырезать стрелу. Если ты еще в силах — подержи его fea, уведи от боли и страха. Он силен и сможет выжить, если переживет операцию. — Я много раз помогала маме в исцелении тяжелых ран, — с достоинством произнесла Лутиен. — Начинайте свой труд, я сделаю все, что смогу. Раненого положили на высокий стол, застеленный полотном. Для Эльвэн поставили стул у изголовья. Она села спиной к столу — не следует видеть кровь тому, кто ткет успокаивающие видения. Пальцы лучше бы положить на лоб, но это неудобно, потому взяла правую руку лорда Келегорма и зажала его ладонь между своими. Лутиен рисовала картинку за картинкой: светлый березняк, верхушки качает ветер, а внизу из травы поднимаются высокие колосья синих колокольчиков, пахнет земляникой; темные стволы древних лип, кроны золотые и гудят от множества пчел, но нектара так много, что он капает на траву… Она почувствовала, что в ее видения начал просачиваться холод. Эльвен вызывала видение леса — ветер вдруг принимался трепать кроны, рвать листья. Рисовала цветущий луг — трава начинала блестеть инеем. «Нет, лорд Келегорм, возвращайся в лето, возвращайся к жизни! Жаркие лучи согревают даже темные ели, и они зажигают золотые свечи на концах веток. Иней тает, тают сугробы, бежит вода, а вокруг нее прямо среди снега желтеет селезеночник«… Ей кто-то пришел на помощь — сильный и уверенный. Только в своем видении она уже не шла по лесам и лугам, а скользила над ними в веселом полете… скакала верхом! И мчалась она к беловерхим горам среди невиданных ею прежде деревьев — похожих на ели, но с голубыми молодыми побегами. — Стрела чистая, королевна! — услышала Лутиен радостный возглас младшей целительницы. Чуть повернула голову, чтобы не наткнуться взглядом на кровавые пятна: — Вы закончили? — Почти, сейчас наложим повязку. Голдэ держала в руке обломок стрелы с тяжелым трехгранным наконечником, грубую и отвратительную. — На ней нет яда, так что все наверняка обойдется. Ты можешь отпустить его руку — мы напоили его лекарством. Эльвэн осторожно положила холодную руку Келегорма на простыню и попыталась встать. Ей помешало что-то. Оказывается, рядом уселся огромный серебристый пес с черной спиной и привалился плечом ей к бедру, еще и положив на колени голову. Пес приподнял темные брови и глянул разумными золотистыми глазами. «Это ты мне помогал?». Пес стукнул хвостом по полу. Раненого перенесли на постель, принялись укутывать, подсовывать кожаные грелки. — Королевна, — услышала Лутиен тихий голос и обернулась. Возле нее стоял тот самый безумный голдо. Сейчас одежда его была в порядке, волосы убраны, светло-серые глаза смотрели устало и печально. — Прости меня, королевна. Я тогда… очень испугался за брата. — Ты — лорд Куруфин? — Да. — Я прощаю тебя, потому что горе может сделать безумным любого. Лорд Келегорм жив, целительницы сказали, что он поправится. — Я так благодарен тебе… Синдараниен, сейчас мой оруженосец проводит тебя в твои покои и подаст ужин. Этих дроф для тебя настрелял мой брат. За ними и поехал… Лутиен почувствовала, что голдо снова начинает захлестывать отчаяние. Он, соблюдая приличия, едва удерживал себя на месте, чтоб не броситься к кровати. — Благодарю тебя. Если моя помощь еще понадобится, я всегда готова придти. Прикажи разбудить меня в этом случае. Куруфин кивнул, не отрывая взгляда от светлой головы на подушке. Молодой голдо выглянул из-за двери и чуть поклонившись, жестом позвал за собой. Лутиен едва вспомнила, что надо снять окровавленную накидку. Однако за дверями ее ждала целая толпа, в основном женская. Но возглавлял ее брат нарготрондского короля Ородрет. — Лутиен Эльвэн, — он подал ей руку. Лутиен было оперлась на его локоть, как требовали правила вежливости, и тут заметила, что на пальцах у нее засохшая кровь. — Мне надо вернуться и привести себя в порядок… Юная эллет подхватила ее за левую руку: — Пойдем скорее! Все уже готово: и купальня, и одежда, и ужин! .. Ах… — она смутилась. — Мое имя Финдуилас, я дочь принца Ородрета. Ada, мы проводим Лутиен сами, хорошо? Ородрет уступчиво кивнул. Оруженосец Куруфина не то затерялся в девичьей толпе, не то предпочел просто уйти и не мешать. А вода была восхитительно теплая; пушистые простыни, которые ткут голодрим, пахли шалфеем и донником. Девицы под командованием Финдуилас разложили не меньше десятка платьев, предлагая выбрать «на сегодня», то есть для ужина, и «на завтра» — для хождения по городу. Одобрили темно-синее с серебряной и белой вышивкой. Поогорчались, что нельзя сделать нарядную прическу. Наконец вся компания — считая с принцессой, их оказалось девять — сели за стол. Лутиен была очень голодна. После еды и двух бокалов кисло-сладкого вина глаза у нее стали закрываться сами. — О, милая Лутиен! Ты же страшно устала: так далеко ехала, а потом помогала целителям! Тебе надо скорее лечь! Необъятная перина и гора подушек приняли Эльвэн в нежные объятия. Пастухи вставали рано. Белег проснулся от стука чаш по столу. Отодвинул суконный полог, отделявший его ложе от общего пространства шатра, и увидел, что хозяйка Косер с девочками разливает молоко. При этом они все беседовали с Альквен на своем языке. На улице еще пахло коровами, но этот запах начал одолевать другой — кипящего подкисшего молока. На печи стоял огромный металлический горшок. На завтрак эльфам подали по большой чаше густых топленых сливок и горку свежих лепешек. — Я все же чувствую себя неуютно, сидя за столом без хозяев, — заметил дориатец. — Если бы не твои с ними доверительные беседы, я подумал бы, что они нами пренебрегают. — Мы — гости этого дома, — стал пояснять аглонский разведчик, окуная ноздреватый хлеб в сливки. — Мы не имеем права что-либо брать своими руками из имущества хозяев. Потому нам подают пищу, стелют постель, когда придет время — подведут коней. В сущности, таковы и наши обычаи, верно? Различия начинаются дальше. Хозяйка дома у этого народа сперва кормит мужчин. Поели — шагом марш на работу. Потом она кормит маленьких детей, а когда все сыты, садится сама с другими женщинами. Поскольку женская работа сосредоточена в жилище и вокруг него, женщины едят неспешно, приглядывая за детьми, стряпней и прочим. А молодые девушки, делающие ту же работу, что и мужчины, такой привилегией не пользуются. Поели — и к стаду. Если тебе хочется посидеть за столом со всей этой семьей — дождись какого-нибудь праздника. — Пожалуй, откажусь дожидаться. У меня много дел на границе. Они уже почти закончили завтрак, как Альквен вдруг уронила хлеб и схватилась обеими руками за грудь. — Что с тобой?! — Турко ранен. Смертельно… Она словно выжимала из себя чужое страдание. Наконец глубоко вдохнула и выпрямилась. — Если не смертельно, то очень тяжело. — Кто? — По-вашему Келегорм… Провал все возьми, где застрял Телумендил! Она встала и, заметно прихрамывая, вышла из шатра. Навстречу Финроду и хитлумцам совершенно неожиданно выехал большой отряд. Король Нарготронда подозвал к себе их командира: — Откуда вы? — Из города. Принц Ородрет приказал встретить вас и сопроводить. Недавно случилось нападение орков в границах Талат-Дирнен. — Когда? — Позавчера. — Как это случилось? — Мы ждали дочь Тингола. Лорд выехал, чтобы ее встретить, и взял с собой только своего младшего оруженосца. Вообще-то орки сперва напали на конвой королевны Дориата… Берен понимал, что не должен перебивать короля, но не смог удержаться. Подав лошадь вперед, он вклинился между Финродом и нарготрондским сотником: — Что с Лутиен?! Она не пострадала? Эльф с удивлением посмотрел на адана, потом на короля. Финрод кивнул. — Нет, конечно. Охранная полусотня вовремя подоспела на сигнал. Ранен только лорд Келегорм. О, если он останется жив, в его спасении будет большая доля участия королевны! Всю дорогу от холма Грозовых родников она шла рядом с носилками и удерживала кровь целительной песней. И потом, пока вырезали стрелу, сидела рядом, держа за руку. — Подожди! — Финрод от волнения побледнел. — Скажи, как теперь Келегорм? — Целители говорят, что, скорее всего, выкарабкается. Они очень благодарны ей, потому что благодаря ее рукам и пению лорд лежит совершенно спокойно, не мечется, не страдает от боли. А это облегчает выздоровление. — Поторопимся, — Финрод бросил это слово командиру хитлумцев, уже поднимая коня на прибавленную рысь. Оба отряда последовали за ним. Берена даже откинуло на круп, когда его конь, подчиняясь общему движению, прибавил хода. Феанорионы обещали помочь Лутиен покинуть Дориат и добраться до безопасного города. И вдруг — нападение на вроде бы надежно охраняемом пути. Келегорм выезжает навстречу… Беоринг хорошо запомнил Келегорма в первое свое появление в Нарготронде. Светловолосый голдо, которого даже собственный народ прозвал Прекрасным. Оценивающий взгляд, каким этот Феанорион окинул пришельца. На своего коня смотрел дружелюбнее, а псине позволял лизать себя в лицо. Сын королевского брата, причем, старшего брата, знатнейший из лордов Востока. Выше него только однорукий Маэдрос и Маглор. Предводитель воинства, пусть потрепанного в недавней войне, но сильного. Среди народа Дортониона — как близкого соседа, его часто обсуждали — известен надменностью, легкомыслием и невероятной притягательностью для женского пола. Конечно, мужчине надлежит презирать бабью болтовню. И в Дортонионе хватало «эльфийских воздыхательниц», страдающих по Ангроду, Аэгнору и прочим. Но купцы и погонщики скота в один голос уверяли, что в Аглоне весь женский пол в возрасте от трех до ста лет влюблен в старшего лорда. Безответно. Ибо Келегорм Прекрасный — конечно, по слухам, но дыма без огня… — поклялся еще в своем Заморье, что возьмет за себя самую прекрасную из рожденных в Арде. Безусловно, эльфийскую принцессу, ибо простые девы даже их народа для него — что мокрые вороны. И поклялся в том Владычице Живого, добавив, что завоюет эту прекраснейшую, хотя бы между ними стояла вся сила Моргота и Валар. Лутиен называли прекраснейшей из Детей Эру, и менестрели уже разнесли это признание по всем эльфийским землям. Берен не сомневался в данном его королевне определении. На взгляд смертного все эльфийки изумительно красивы. Даже черноволосая оружейница Ангрода, что взяла в руки старый меч отца и с пренебрежительным «хлам» разбила его вдребезги о наковальню. Потом подала своеручно сделанный и попросила за него вьючную лошадь. Даже статная рыжеволосая целительница, что однажды остановилась в их деревне и устроила знатный разгон местным лекаркам… Да что там. В первый раз побывав у своих лордов, он, Берен, застыл с открытым ртом при виде эллет в сером платье и буром плаще. Она просто гнала корову. Но глаз от нее отвести было невозможно. Лутиен… При одном звуке ее имени в груди беоринга что-то сжималось, а потом разливалось теплом. Он даже полюбил тенгву, с которой писалось это имя. Лутиен, подобная свету Итиля на серебряной росе, песне соловья, теплому ветру… И дочь короля эльфов всего Белерианда. Тингол готов был убить за один только взгляд смертного в ее сторону. Тингол, как неоднократно слышал Берен, ненавидит сыновей Феанора. Но вот решится ли он пригрозить смертью одному из них за взгляд на дочь? Семь лордов — волчья стая. Говорят, они стоят друг за друга во всем — а людей не ставят в цену рваной беличьей шкурки. Говорят, они сметут со своей дороги целый народ — и тут же забудут о сделанном. Если Келегорм вдруг вбил себе в голову, что Прекраснейшая наконец рядом… — Дортонионец, перестань мучить лошадь! — услышал он за спиной. — Не знаешь, куда девать руки — брось поводья, а не рви ей рот! Конь действительно храпел и косился на всадника. Берен только сейчас заметил, что накрутил на кулак чуть ли не половину повода, и лошадь готова его сбросить. — И чего мы тащимся, государь! — крикнул он Финроду. — Или дорога еще долгая? — Еще придется переночевать в пути, — одернул беоринга командир нарготрондцев. Утром пришла девушка и сказала, что на завтрак ждет принц Ородрет с дочерью. Потом, едва Лутиен закончила умываться, прибежала нетерпеливая Финдуилас со своими подружками. Девицы притащили шкатулку с золотой диадемой и кучей разных драгоценных заколок. Перебивая друг друга, восхищались красотой и отвагой гостьи, а еще — спасением лорда Келегорма. — Как он себя чувствует? — едва смогла вставить Эльвэн. — Спит, королевна, — заявила одна, высокая, в короне каштановых кос. — И мордочка уже порозовела. — Мордочка… лорда? — не поняла Лутиен. Девицы рассмеялись, не исключая принцессы. — А как еще назвать физиономию того, кто nissi предпочитает щенков?! — Вот увидишь: как только поднимется на ноги, обязательно преподнесет тебе нечто толстолапое, неуемно-резвое, с зубами-иголочками! — И к нему трактат: как кормить, как чесать, как чистить ушки… — Потом будет долго убеждать, что щенка надо класть к себе постель для укрепления взаимопонимания! — Неужели лорд Келегорм действительно не интересуется ничем, кроме собак? — Ну как же! Еще лошадьми, лисами, оленями… всем, что бегает и летает. — Даже в Дориате было известно, что лорд Келегорм отважный воин и умелый полководец. — Ему просто все равно, за кем гоняться: за зайцем или Морготом! Светловолосая хохотушка легко и просто произнесла прозвище Врага. И никто ее не одернул — не поминать лихо. Хорошенько пройдясь по личности старшего из двух Феанорионов, девицы принялись наряжать Лутиен в новое платье и украшения. Эльвэн смотрелась в зеркало, высотой в ее рост. — Какое замечательное зеркало. Никогда не доводилось видеть такой большой пластины стекла. — Ты не видела зеркального потолка в доме танцев в Тирионе! Принарядив гостью, девицы всей гурьбой повлекли ее к принцу. Завтрак затянулся. Ородрет расспрашивал, в самом ли деле король Дориата решил держать взрослую дочь взаперти. Финдуилас смеялась, девицы интересовались, что заменяет в лесу углы. Принц спросил, сильно ли напугали Эльвэн орки, не желает ли она посетить бардов, чтоб очистить душу от переживаний. — Твои всадники поспели как раз вовремя, я даже не успела понять, что случилось. Но… можно ли будет мне снова навестить лорда Келегорма? — Если дозволят целители, принцесса. Финдуилас стала приглашать гостью купаться, а потом смотреть мозаики, которые она делает вместе с отцом. Напоследок девицы еще раз перетряхнули Феанориона, его собачьи и лошадиные радости. Самая бойкая, светловолосая (которую звали, кстати Лалаевэль), пообещала сшить ему к зиме шапку с торчащими ушами. После купальни Лутиен все-таки направилась в палаты исцеления. Ее пропустили, предупредив не разбудить случайно раненого. Келегорм действительно выглядел гораздо лучше, чем вчера. Правда, румянец на скулах был признаком легкого жара. Дышал он тоже не очень хорошо, со всхлипами. Лутиен подержала в ладонях горячую руку, снова тихонько спев о родничке. Она уже собралась уйти, как ресницы раненого дрогнули, и он открыл глаза. «Они у него темно-серые, серебристые«… — Так ты не мама? — спросил он чуть слышно. — Ты — Эстэ? — Молчи, мой лорд, — моментально рядом оказался целитель. — Тебе нельзя разговаривать. — Я Лутиен. Спи, — Эльвэн ладонью прикрыла Феанориону глаза. — Только недолго, Эстэ… Долго нельзя… У нас война… — прошептал тот и затих. — Это все его сны, — успокоил целитель. — Он говорил во сне. Ты не разбудила его, королевна, не огорчайся. В отведенных ей покоях Лутиен обнаружила принцессу с тем же отрядом девиц. На сей раз они раскладывали на столе мужскую одежду. — Завтра возвращается король Финрод, — принялись они рассказывать вперебой. — Он привезет твоего мужа. Это все приготовлено для него. Вы пока останетесь жить в городе. Твой отец может прислать за тобой своего разведчика. Говорят, что этот воин умеет оборачиваться белым волком. Ты ведь не хочешь снова оказаться на дереве? — Если вы говорите о лорде Белеге, то он умеет принимать вид не только волка, но и дерева, оленя и даже рыбы, — скрывая улыбку, заметила Лутиен. — И может прокрасться в город. Кто тогда спасет меня, если лорд Келегорм не в силах встать? — Мы! — заявила Лалаевэль, гордо сложив руки на груди. — Мы не станем отпускать тебя ни на шаг! И закидаем вашего Белега подушками! Она тут же продемонстрировала меткость в метании. Пораженная в спину подружка атаковала ее сложенной вдвое рубахой. — Поручите мою безопасность моему мужу, — попросила Эльвэн. — Единственно, чего боится Берен — это толпа девушек. Все остальное ему нипочем. — Ну, по одиночке-то мы сможем тебя навещать? — состроив печальную гримасу, спросила Финдуилас. — Или хотя бы вдвоем? От двух девушек он не убежит в леса? — Нет, двух он вытерпит. Черноволосый мужчина ловко рубил на колоде баранью тушу. Два пса рядом ожидали своей доли. — Судя по твоему виду, твоему лорду стало лучше. Альквен кивнула. — Ты связана с ним крепко, как с родным братом. — Мы долго прожили довольно тесным кружком в нашей крепости там, в Амане. Стали даже ближе друг другу, чем иные родные. — В вашей крепости — это в доме изгнания Феанора? — Эту крепость мы назвали… Форност по-вашему. И дом изгнания стал братством искателей. Потому что туда очень скоро переселилось множество молодых мастеров. — Пока готовится обед, не пояснишь ли ты кое-что непонятное из вашего, голодрим, прошлого? Впрочем, если тема тебе будет неприятна, мы ее оставим. — Спрашивай. — До нас дошло, что Феанор был изгнан за то, что замахнулся мечом на родного брата. — Не замахнулся, а приставил острие к груди Финголфина. Явившись на королевский совет в доспехе, словно в бой. — Согласись, непохвальное деяние, — испытующе глядя на аглонца, заметил Белег. — Потрясшее всех, — Альквен смотрела вдаль, чуть прищурившись. — Такого никто не видел от времен Пробуждения. Правда, мало кто знает, что этот меч и сейчас покоится на дне канала в Тирионе. — И причину ненависти к брату объясняют опасениями Феанора утратить право на престолонаследие… Голдэ повернулась к дориатцу и буквально вцепилась в него взглядом: — От кого же вы такое узнали? — Этого я тебе не скажу. Потому что сведения эти пришли в Дориат извне и в виде слухов. — Вот оно как… Значит, эта тварь стряпала ложь по специальному рецепту для каждых ушей. У нас в Тирионе слухи были совершенно другого рода. — А именно? — Ты, конечно, знаешь, кано Белег, что мать Феанора — голдэ, а мать Финголфина — из миньяр. Так вот, у нас Мелькор вливал в уши всех желающих сочинялово такого вида: миньяр, они же ваниар, любезнее Валар, чем голодрим. Ибо послушнее, скромнее и заняты лишь тем, что радуют повелителей, в смысле, Валар. Сами слова вроде «повелитель», «тюрьма», «раб», «угнетение», как потом выяснилось, именно Моргот и придумал. И странную смысловую конструкцию «служить Валар». Как можно служить Хранителям, Стихиям — понять невозможно. Это они служат нам — мирроанви. Полностью же ложь выглядела так: «Скромные, милые и послушные ваниар ревностно служат владыкам Арды. Обуянные гордыней и беспокойные нолдор… голодрим владыкам служить несклонны. Потому Валар надлежит сместить короля голодрим и возвести на его место покорного владыкам Нолофинвэ… Финголфина, полуваниа по крови». Замороченный этими слухами Феанор и бросил брату обвинение, что тот желает стать повелителем рабов. У нас и слов-то таких не знали до освобождения Мелькора… Моргота! — Когда же вы догадались, что вас морочат? — Вовсе не догадались! Все выяснилось, когда сами Валар собрали голодрим и велели каждому поведать, что и откуда он знает о споре двух Финвионов. Моргота решено было снова поймать —, а его и след простыл. Зато был осужден на ссылку сам Феанор. Не стоит тебе объяснять, что такое решение его сыновьями и учениками было воспринято как несправедливое. Жертву интриг объявили виновным, в то время как реальный виновник избежал наказания. — Постой! В интригах был признан виновным Моргот, а Феанор — в том, что угрожал жизни брата. Разве этого мало? — Немало. Да только все отлично понимали, что дальше обнажения меча дело не пойдет. Недаром никто, даже сам король, не бросился хватать Феанора за руки. Финголфин повернулся и ушел, как от пустого места. Феанор вылетел на улицу и кинулся из города. Сборщицы фруктов видели, как он швырнул меч в воду и поплелся, куда глаза глядят. Ученики собрались на розыски, но Нерданель не велела. Таков был наш тано, что успокаивать и образумливать его, было все равно, что плеснуть в огонь масла. Эльдар, ко мнению которых он прислушивался, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Все ждали, когда он перегорит и сам придет, погасший и вымотанный, словно после боя. Единственно, чего опасались: что он заснет где-нибудь на полянке — и уже не проснется, как его мать. Нерданель уверила всех, что услышит такую мысль, и тогда его быстро найдут. — Не заснул, — глядя на вытоптанную траву под ногами, произнес Белег. — Нет, как видишь. Выслушал приговор и отправился на север, в место, которое ему давно приглянулось. — А вы все — за ним. — Мы — за ним. И король тоже. Пограничник покрутил головой: — Почему же все не успокоилось, когда ложь была разоблачена? — Кано Белег, а что мы тогда знали о лжи? Ложью мы считали заявления вроде «а у нас на груше вырос огурец». А обманом: когда говорят домашним, что идут в библиотеку, а сами сбегают на озеро нырять с камнем. Так что любые речи воспринимались сперва как передача знаний и выражение мыслей. Кроме того, многим показалось, что Феанор приговором обречен на долголетнее безделье. Ведь в своей мастерской в Тирионе он появляться не мог. Ну и, естественно, его ученики пришли в жаркое негодование и решили сделать все для своего тано, чтобы тот не лишился удовольствия работать. А они — помогать ему и учиться. Так и родился наш Форменос — место неустанного труда и сумасшедших идей. — Но все же Финголфин занял престол Тириона в обход Феанора. Это формально совпало с Морготовым враньем. Альквен, чуть поморщившись, стала легонько почесывать ноги поверх штанин и скрытых под ними повязок. — Ты сперва представь себе, чем он был, этот престол Тириона. Ты знаешь, чем занят Элу Тингол. Знаешь, что Кирдан, кроме тех же дел торговли и разрешения споров среди народа, вынужден был — пока мы, нолдор, не встали твердо на Севере — вести войну. Обороняться для короля — это не только скакать под знаменем, ведя за собой дружину. — Естественно, — кивнул Белег. — Мне ли не знать, что война требует не только оружия, но и пищи, одежды, средств исцеления и еще множества вещей. — И все это надо накопить так, чтобы народ не испытывал трудностей, обеспечивая войско. Причем, ваша королева не допускает врагов в ваши земли. Если бы пришлось обороняться без ее мощи, королю пришлось бы еще думать об укрытиях для мирного населения. Потом — об восстановлении сожженных поселков, вытоптанных полей и прочего. А теперь представь себе, Белег Куталион, что никаких врагов в твоей земле не может быть в принципе. Не придет вдруг необычайно ранняя и морозная зима, не навалится слякотная осень. Плодородие постоянно и неистощимо. Чем должен заниматься король такой страны? Дориатец с улыбкой покачал головой: — Пожалуй, только примирять спорщиков. — Феанор, оказавшись на месте Финвэ… Фенну, не вытерпел бы и года. Примирять он совершенно не умел. Кроме того, если приходила новая идея, он сидел в мастерской безвылазно. По словам Нерданели, случалось, сознание терял от голода, утратив чувство времени. Может быть, конечно, поискав безуспешно короля, спорщики и сами пришли бы к согласию… Вот такой он, престол Тириона. Да и сама мысль о каком-то престолонаследии не приходила в голову никому. Куда он денется от нас в Амане, наш король? Даже если бы произошел какой-нибудь несчастный случай, народ бы наскоро избрал наместника и продолжал прежнюю жизнь в ожидании возвращения истинного короля. Ведь в поднятой Морготом буче Финголфина считали охранителем, а королем Фенну… так сказать, в отлучке. — В ожидании? — пограничник сжал губы, посмотрел в пронзительно-голубое небо. — От Оромэ я слышал о возможности возвращения после отдыха и исцеления в Мандосе. Но вернувшихся не видел. — Мы видели, — просто ответила Альквен. – Тех, кто погиб во время Похода, и тех, кто лишился жизни по неосторожности уже в Амане. — Тогда… — Ты спросишь, сражалась ли я при захвате кораблей. Да. Уже тогда я неплохо владела оружием. Ты спросишь, убила ли кого-нибудь. Снова да. Как я себя после этого чувствую? Нерадостно. Что об этом думаю… — Я вовсе не хотел причинять тебе боль. — Знаю. Только разреши теперь мне задать несколько вопросов. — Хорошо, пусть будет твоя очередь спрашивать. — Вот ты всадил в меня стрелу, наши пастухи сломали тебе ребра. Однако мы сидим, мирно беседуем, едим за одним столом, спим под одной крышей. Так? Пограничник кивнул. — Представь себе, что ты настиг бы меня, когда я везла вашу королевну. Ты требуешь сдаться и отпустить девушку, я, конечно, посылаю коня прочь во весь мах. Выстрелил бы в меня? — Да, — твердо ответил Белег. — Конного не догонишь пешком. — Убил бы? — Да. — А ведь знал бы, что мы вряд ли съедим Эльвэн. Наоборот, прекрасно понимаешь, что мы только помогли ей осуществить ее собственное страстное желание. И подрались бы насмерть мой и твой отряды за право Эльвэн жить со своим избранником. Дальше они сидели молча, пока хозяйка не позвала к столу. Нарготрондцы в сопровождении хитлумского конвоя наконец прибыли в пещерный город. Произошло это уже в сумерках. Нет, Лутиен не выбежала встречать их. В портале стояли Артаресто и Куруфинвэ. И прямо под сводом междувратного зала Артаресто снял с себя корону и водрузил на растрепанные ветром волосы старшего брата. Воинов Финдекано отправили приводить себя и коней в порядок и отдыхать. С ними отослали и Берена. Финдарато, его брат и Куруфинвэ уединились в маленькой гостиной при спальне короля. Вскоре Куруфинвэ вышел оттуда. На скулах у него горели красные пятна, но губы дергались в улыбке. Феанарион отправился в палаты исцеления. Возле постели Тьелкормо сидели Тельперинкваро и дориатская королевна и тихо беседовали. Сам раненый спал и, кажется, спокойно. — Эльвэн, твой жених в Нарготронде, — шепотом произнес Куруфинвэ. — Прикажешь провести его в твои покои? Лутиен вскочила, пожатием руки поблагодарила его, коснулась плеча Тельперинкваро и выбежала за дверь. Куруфинвэ жестом показал сыну — проводи. Тот устремился следом. — Ну вот, Тьелко, — наклонившись к самому лицу брата, произнес мастер. — Финдарато жив, Эльвэн довольна, Берен счастлив, а нам предстоит повернуть дело так, чтобы Тингол не особо возмутился, что его будущий внук — сын вассала Финдарато. И чтоб осознал, что теперь он уже реально должен участвовать в защите всего Белерианда и войне с Моринготто. Берен с трудом заставил себя ограничиться одними поцелуями. — Любимая, — прошептал он в самое ухо королевны, — теперь мы в безопасности, и ничто уже не разлучит нас. — Отец смирится, — так же шепотом ответила та. — Он не пойдет против дружбы Финдарато, силы Феанорионов и моего счастья. — Я слышал, что ты провела ночь возле этого Келегорма. — Ему было тяжело после операции… — Лутиен улыбнулась. — Знаешь, любимый, оказывается то, что рассказывают о безумной отваге сыновей Феанора — не совсем правда. Они еще отважнее и безумнее. Келегорм бросился на орочьи копья и болты в суконной куртке. — Главное, он отвлек орков от тебя. И ты благополучно добралась сюда. На сей раз дочь Ородрета не явилась звать на ужин. Наоборот, две совсем юные голдэ накрыли стол в покоях королевны только для двоих. Девушки и впрямь решили не докучать влюбленным своим вниманием. Берен не пожелал покидать уединенных помещений, предоставленных Лутиен, и они провели там целые сутки, пару раз перекусив и досыта наговорившись друг с другом. На следующее утро все же на пороге их гостиной появилась Лалаевэль: — Лутиен, лорд Келегорм пришел в себя и хотел бы… — взглянув на чуть обросшего щетиной Берена, она едва сдержала улыбку. — Если это тебя не затруднит, конечно… посетить его. Принести тебе корзиночку для подарка? Эльвэн сперва восприняла слова о специфическом подарке всерьез: — Прямо сейчас и подарит? Девица откровенно рассмеялась: — Ну, нет, конечно! Лорд едва в силах удержать в руках кружку. А выбор щенка — процедура длительная и обставленная всяческими ритуалами. Сейчас он только поблагодарит тебя и пообещает наилучшего песика. — Благодарю, arphen, — отозвался Берен. — Мы вместе навестим вашего Келегорма. Келегорм поднял на Лутиен взгляд чуть замутненных не то недавним страданием, не то просто усыпляющим лекарством глаз и улыбнулся: — Aya, aranien. Потом все-таки соизволил глянуть на смертного и поздоровался кивком. — Я обязан тебе жизнью, — продолжил Феанорион, не отрывая взгляда от королевны. — А я, наверное, тебе, лорд. Лутиен присела возле постели и тыльной стороной ладони прикоснулась к щеке Феанориона. Берену показалось, что у того по всему телу пробежала дрожь. — Жара нет. У тебя, я знаю, болит рана, но ты должен стараться дышать глубоко и ровно. — Я подарю тебе щенка, королевна. Он будет тебя защищать… Надеюсь, тебе больше не придется путешествовать в одиночку, но охранник пригодится и дома. — У королевны есть надежный защитник, — произнес Берен. Келегорм глянул на него, и потрескавшиеся губы Феанориона скривила едва заметная усмешка. Не требовалось эльфийского умения читать мысли, чтобы понять невысказанное. А за взгляд, которым голдо вперился в Лутиен, хотелось свернуть ему шею. — Надеюсь, твой отец не захватит в плен Финрода, чтобы обменять на тебя? — Феанорион продолжал насмехаться. — И не посадит нашу кузину Галадриэль на твое место на дереве? Лутиен звонко рассмеялась: — До этого не дойдет! Мой отец-король может угрожать и возмущаться, но не совершит несправедливости. — Твой отец и мой дед были друзьями и соратниками. Теперь же Эльвэ не хочет слышать наших имен… — Не надо, лорд Келегорм. Для тебя не время предаваться тяжелым мыслям, — Эльвэн ласково провела пальцами по высокому белому лбу голдо. — Да. Тебе время вздремнуть, скажу я, — не выдержал Берен. — А мы с женой пойдем завтракать. — Идите, — вздохнул Келегорм. — Меня еще перевязать должны… — Боишься, что станешь визжать как поросенок? — Я могу отправить тебя в грезы, лорд Келегорм. — Придет Нарвэ, она сделает все, что нужно, — Феанорион смотрел на дортонионца презрительно. — Но если моя помощь понадобится, — строго глянув на Берена, сказала Лутиен, — я готова придти в любое время. — Спасибо, королевна, — светловолосый голдо чуть улыбнулся и устроился поудобнее на подушках. — Нечего ему так на тебя пялиться, — с нарастающим раздражением говорил Берен. — Жив — и хватит тебе к нему бегать. Там полно всевозможных целителей. Лорд, все-таки — Не могу же я запретить на себя смотреть, — виновато и непонимающе пожимала плечами Эльвэн. — Хорошего понемножку, говорят у нас в Дортонионе. Вечером того же дня беоринг попросил встречи с Финродом и заявил королю Нарготронда, что хотел бы вместе с женой покинуть город и уехать в обещанную усадьбу. На замечание, что скоро наступит весьма холодная зима, сказал, что вполне успеет к ней подготовиться, если ему немного помогут. Телумендил с тремя своими воинами наконец добрался до летовки. В честь эльфийских воинов было устроено угощение. У костра сплясали сперва девочки, а потом взрослые пастухи. — Жаль, что у меня нет ничего в подарок этим смертным. — Я дам тебе пару своих ножей — подари их вон тому парню, что прыгал через составленные шесты. И вон той девочке, она танцевала на перевернутой скамье. — Они показали изрядную ловкость, такая сделает честь и эльдар. — Мы сперва думали, что смертные всему научились у нас или у авари. А теперь знаем, что они и сами многого добились. Утром дориатцу подвели караковую кобылу с хорошей долей аманской крови. — Namarie, кано Белег, — Альквен пожала руку пограничнику. — Говорю «пусть будет хорошо» на нашем языке. Если мы еще встретимся, то как когда-то наши лорды с тобой, на Мерет Адертад. Благодатные дни ранней осени коротки. Небо затянули вялые назойливые тучи и принялись моросить холодным дождем. Наступало время темных длинных ночей. Король Нарготронда отдал приказ усилить сторожевые разъезды. Келегорм уже не лежал пластом, а томился сидя в гнезде из подушек. Орочья стрела не только пробила ему легкое, но и разрубила ребро. Так что его левая рука была привязана к корпусу, чтоб случайным движением не потревожил срастающуюся кость. Томился третий Феанарион не от боли. Темные ночи до первого снега не только опасны внезапным появлением вражеских орд. Они еще хороши для глубоких разведок, мастером которых он был. Лутиен давно приготовилась покинуть город и поселиться в обещанной им с мужем усадьбе. Финрод предложил подождать, пока погода улучшится. Все же путь предстоял неблизкий, и ночевать под дождем в лесу не было удовольствием ни для кого. Королевна все же навещала первого лорда Аглона. Между целителем и исцеляемым всегда возникает особая связь. Эльвэн чувствовала отголоски боли, когда раненый неудачно двигался. Ощущала приливы жара и слабости. И шла в палату, чтобы совсем немножко, но поддержать силы голдо. Сперва они обменивались парой слов — говорить Келегорму было трудно. Потом, когда рана начала затягиваться, они начали беседовать между собой уже подолгу. Лутиен было интересно, как пришедшие с Запада жили там, у себя в Валиноре. Келегорм рассказывал, как сам Аулэ посещал мастерскую Феанора и восхищался его работой. Как сам Келегорм скакал с Оромэ по лесам за дичью. Как Карантир однажды вызвал на соревнование в борьбе суровую Меассэ и — представь себе, королевна! — уложил броском, огребя, правда, кучу синяков. Как сидели они все всемером за столами в Валмаре между отцом и матерью и принимали кубки от майар. А близнецы, тогда совсем мелкие, изгваздались четырьмя сортами варенья разных цветов… — Вы жили рядом с Могуществами Арды и были счастливы. — Трудно сказать, королевна… — Келегорм смотрел тихо и грустно. — Счастье кажется мне такой неуловимой малостью. На мгновение появляется — и нет его, остается обыденность. — А я чувствую себя счастливой так часто, что обыденность мелькает малостью! — С того времени, как Берен Барахирион поселился в Нарготронде? Лутиен улыбнулась: — Ради встречи с любимым стоило пробираться через дебри. — И слушать гневные речи Элу? Я помню предка Берена — Балана-Беора. Немного подрастут вязы у Нарога — и Берен уйдет от тебя навсегда. Ты вернешься к отцу, и вы помиритесь? — Не будем о печальном, лорд… Лучше расскажи еще что-нибудь о Заморье. — Я жалею, что Эльвэ… твой отец Элу Тингол — не уплыл туда с народом. Тогда мы встретились бы в Валиноре. И ты не увидела бы никого из фиримар. — Но я его увидела и полюбила. Несбывшееся не существует. Тебе пора отдохнуть, лорд Келегорм. Берен искал Лутиен по жилым коридорам города. — Синдараниен? — воскликнула какая-то девица, тащившая корзинку крашеной пряжи. — Конечно, знаю! Она помогает целителям ставить на ноги нашего лорда Келегорма! Боясь быть изгнанным строгой Нарвэ за шум, Берен осторожно приоткрыл дверь в палату. Лутиен сидела на табуретке, касаясь коленями постели. Келегорм развалился на горе подушек, бесстыдно показывая оголенное плечо и повязку на груди. Эльвэн смотрела на него, и, кажется, в ее глазах были слезы. А наглый Феанорион шептал какие-то стихи. Что Море — можно переплыть. Что горы — лишь ступень. Не разогнать былым лучам сегодняшнюю тень. Года — как листья на ветру, и буре нет конца. Навек останется лишь свет любимого лица. И поведут дороги врозь, что каждый выбрал сам. Ведь выбор — право, жизни путь не предначертан нам. Быть может, мой ведет во тьму, мы милостей не ждем, А твой — цветущий летний луг под ласковым дождем. Когда уйду под звон мечей, в изрубленной броне, В своих таинственных лесах ты вспомни обо мне… Лутиен прижала к груди стиснутые руки. — Лорд… «Вот они, эльфийские чары! — подумал Берен. — Проклятый Феанорион уже успел опутать мою Тинувиэль! Раненый бедняжка, королевна спасает своего спасителя — ловко придумано! Но не бывать тому, не отнимете у меня единственное счастье!». «Альквен из Аглона — Белегу Куталиону Aya! Надеюсь, Летящая Сквозь Бурю доставит тебе мое письмо. Берен из Дортониона ударил ножом лорда Келегорма. Лорд жив и ранен неопасно. Берен скрылся из Нарготронда. Королевна Лутиен, воспользовавшись своим искусством становиться невидимой, тоже покинула город, видимо, вслед за мужем. На розыски Эльвэн ушли лорд Куруфин и его сын Келебримбор с отрядами. Предупреждаю, что лорды будут искать по правому берегу, мы с Хитлином перейдем на ваш. Постарайся перехватить Эльвэн раньше, чем наши с тобой пути пересекутся. Не желаю нам ava marie, скверной встречи. Да сгинут наши общие враги!».