Ударник

      Огонь завораживает, ревущее пламя, яростно вырывающееся из плена сковавшей его клетки, бликует под веками. Жар волнами распространяется по телу, не чувственный − опасный, поддашься ему и погибнешь. Уши закладывает от монотонного гула укрощенной стихии, отблески отражаются на стеклах защитных очков. За полчаса до конца долгой восьмичасовой смены даже самые стойкие поддаются гипнозу огня, поэтому здесь, у печи, работать никто не любит. Кому понравится мучиться кошмарами, вскидываясь на постели, и, даже открыв глаза, продолжать видеть завораживающий танец оранжевых языков, выжигающих изнутри?       Сашка стоял у сталеплавильни третью смену кряду и, кажется, своего предела уже достиг. Еще полчаса, и можно будет уйти, повернувшись спиной к опасному хищнику, оставшемуся без добычи в виде живой плоти. Только переплавленная сталь, точный объем которой высвечивается на электронном табло у проходной.       Ударные темпы производства, гордость страны, о трудовых подвигах которой тошнотворно-торжественным голосом вещают дикторы на государственных телеканалах. Устроиться в это пекло можно только по большому блату: даже смешно, насколько дороги, оказывается, места в филиале ада на земле.       − Сергеев!       Он обернулся с небольшой заминкой. Отупевший от усталости мозг реагировал медленно, еще медленней его сигналам подчинялось одеревеневшее непослушное тело. В горячем цеху на всех рабочих одинаковые спецкостюмы и защитные маски, но даже сквозь плотный слой темно-синей ткани Сашка узнал фигуру бригадира. На фоне раскрытого зева сталеплавильной печи собеседник казался вышедшим из преисподней демоном, жаждущим утянуть его обратно. Хачковский подошел вплотную, сквозь защитные очки мелькнул пристальный взгляд.       − Ты что, пил?       Он встряхнул головой. Громовой голос, умудрявшийся перекричать рев пламени и стальные звуки цеха, сейчас казался странно расплывающимся, словно в размагниченной аудиокассете. Саша разлепил запекшиеся губы, прошелся по ним сухим шершавым языком. Под веки будто песка насыпали, а обезвоженная кожа горела и покалывала. Не ахти состояние. Со стороны, наверное, действительно выглядит как тяжелое похмелье, Хач же еще не в курсе, что Сергеев вчера оттарабанил смену за Витальку Солонина, а сегодня уже за себя.       − Нет.       Звука своего голоса Сергеев не услышал. Бригадир мрачно дернул головой на выход.       − Иди за мной.       Сашка послушно поплелся. Хач как под конвоем довел его до раздевалки, стоял рядом, нависая массивной фигурой, пока Сергеев стягивал спецовку, но душ принять не дал, так и потащил потного, провонявшего техническим железом в медблок. Мужики проводили обоих молчаливыми взглядами. Наверное, будь состояние чуть адекватней, Сашка сгорел бы со стыда. Но его не было − ни стыда, ни каких-либо других эмоций, будто и в самом деле запеклось где-то под слоем усталости.       Фельдшер поморщилась от его вида, но тоже промолчала. Вызвать недовольство Хачковского было чревато не самыми приятными последствиями, бригадир сталеплавильного цеха слыл той еще язвой. Сашка равнодушно смотрел на недовольную женщину, ожидая распоряжений. По такому поводу он в медблок еще не попадал. На словах знал, конечно, что будет, но не особо представлял саму процедуру.       − На трубку его.       Сашка поморщился. Звучало так, будто Хач готов его на кол посадить.       − Выйди, − недовольно прогундела женщина, − во время процедуры посторонних быть не должно.       Бригадир злобно фыркнул, но все-таки покинул помещение.       − Говори правду − бухал?       − Нет.       − Все равно ж узнаю.       Сашка пожал плечами. Он даже не понял, что ему предлагают переиграть грозящую неприятностями ситуацию: можно записать минимальные данные, вроде как от остаточного похмелья, но если брать прибор, придется фиксировать и вносить в справку точные числа. «Трубка» тихо пиликнула, и фельдшер, глянув на электронные цифры, еще больше нахмурилась.       − Ну-ка присядь.       Сашка поднявшуюся вокруг своей персоны суету улавливал слабо, вяло подумал, что садиться было ошибкой, его совсем развезло. Женщина отпоила минералкой, измерила температуру, высказала пару ласковых за наплевательское отношение к здоровью и отправила восвояси.       Хачковского у кабинета не оказалось, Сашка в одиночестве добрел до раздевалки, где и обнаружился бригадир в окружении ухмыляющихся мужиков. Снова какую-то байку травит. Сергеев поморщился, его всегда бесили эти лживые приступы добродушия, которые Хач чередовал с затяжными периодами тотального гнета. Сашка понимал его тактику − кнут и пряник в действии, и насмешливо кривил губы, глядя на работяг, поддающихся дрессировке как стадо баранов.       Стоя у порога, он перехватил тяжелый, смурной взгляд Климова. Дядька с большим опытом, старожил, который метил на место бригадира до прихода Хачковского и, кажется, единственный, помимо Сашки Сергеева, кто не попал под влияние самопровозглашенного лидера цеха. Искать союзников парень не спешил, и уж тем более не в лице стервозного и злопамятного Климова, а потому так и оставался в меньшинстве, со стороны наблюдая за течениями и водоворотами заводской жизни.       Подходить к Хачу, окруженному стаей прихлебателей, не хотелось, но Сашка так вымотался, что было уже плевать. Подволакивая ноги в тяжелых ботинках, перебил на полуслове, кинул на стол помятую справку и, не поднимая глаз, ушел в душ. Вязкая тишина за спиной словно осела дополнительной порцией липкого, въедливого пота. Сашка отдирал себя жесткой мочалкой под острыми струями воды, остервенело тер уже покрасневшую кожу и стискивал зубы. Пришла злость, иррациональная, необъяснимая, но в ее причинах разбираться не хотелось. Хотелось просто уйти подальше, пересилить это мерзкое ощущение собственной уязвимости.       Пересменка закончилась, в раздевалке уже никого не было. Натянув шмотки на влажную кожу, Сашка побросал вещи в сумку и, не глядя по сторонам, пошел к проходной.

***

      − Так что с ним?       − Ничего. Все с ним нормально.       − Я видел, какое нормально. Укуренный обдолбыш.       − Ты, Руслан Михайлович, смены мужикам ставь нормально, и обдолбышей не будет.       − Охренеть, я еще и виноват? У меня смены стоят как положено, все по кодексу.       − Парень по кодексу трое суток у печи отпахал?       Хачковский запнулся на слове, глубоко вдохнул. Зная свой взрывной характер, решил переждать волну ярости, затопившей по самую маковку. Сжал кулаки, стиснул зубы и немигающим взглядом впился в почуявшую неладное женщину. Сдержался. Что за подстава нарисовалась за его спиной − надо разбираться на месте, а не разносить на весь завод. Кое-кто огребет, мало не покажется.       − Так у него перегрев?       − Обезвоживание, гипертермия. Ничего страшного, за сутки оклемается. Если ты его снова в плавильню не отправишь.       Руслан скрипнул зубами, но промолчал, только коротко кивнул. Фельдшер вздохнула с облегчением, когда он отошел, слишком тяжелой была атмосфера вблизи Хачковского. Проводила задумчивым взглядом широкую сутуловатую спину. Видный мужик, но такая зараза, что невозможно даже представить в качестве трофея. Давно в разводе, по слухам, живет один, пробные попытки местных охотниц прощупать почву обливал таким потоком презрения, что подобные заходы прекратились очень быстро. И в работе гневливый, скорый на расправу, держит в ежовых рукавицах цех работяг, каждый из которых сам не подарок.       Первые месяцы, как перешел на место бригадира, мужики попытались выдавить, выжить из сложившегося коллектива, говаривали − с подачи затаившего обиду Климова, но Хачковский не поддался, быстро прогнул ситуацию под себя и теперь укреплял позиции, выводя цех на ударные объемы производства.       С легкой руки мелкого сплетника Ясимчика фамилию бригадира сократили до неблагозвучного прозвища Хач, прямым текстом намекая на явно неславянскую внешность. Черные кудри, которые Руслан нещадно стриг, как только они немного отрастали и начинали завиваться, темные глаза, смуглая кожа − в предках угадывались южные корни, да и горячий темперамент наверняка из той же оперы.       Руслан был в курсе сплетен и этого прозвища, но не считал нужным реагировать, отвечать на подобную херню значило опуститься до уровня мелких шавок, имеющих смелость только рычать за спиной. У него и так хватало поводов вздрючить своенравных работяг. Вот хотя бы этот новичок, которого ему подсунули из цеха адъюста́жа, Сергеев. Молчун с презрительной ухмылочкой, ни вашим, ни нашим, попробуй пойми, что у такого за душой. Даже Климов со своими закидонами персонаж куда более внятный, от него всегда знаешь чего ожидать − спиной лучше не поворачиваться. А этот... Руслан был практически уверен, что парень сегодня не в себе, но то, что ошибся в причине этого состояния, неприятно скребло. Он с успехом переплавил зарождавшееся чувство вины и тревоги в глухое раздражение, которое завтра выплеснется на безалаберного работничка.        В принципе, замены, согласованные между рабочими, допускались, но только с ведома и личного разрешения бригадира, а тут такое самоуправство! Хачковский нашел соответствующую пометку в журнале, сделанную рукой Сергеева. Это ж надо было додуматься, вместо облегченной промежуточной смены на участке готовой продукции, выпереться в плавильню! Он никогда бы не дал добро новичку на такую авантюру. Герой, блять.       Засыпающий на ходу Сашка Сергеев, зажатый со всех сторон пассажирами трясущегося автобуса, еще не предполагал, что расправа над ним не закончена, и меньше чем через сутки Хач устроит ему очередной круг пиздеца.