дракон

***

Юнги кажется, будто он вот-вот потеряет сознание. Чужая боль смешивается с его, кровь заливает рот, он вообще не чувствует своего лица, а любое движение кажется смертельными муками. Сколько ещё ему мучиться, чтобы это закончилось? Чонгук зажимает его между холодной стеной и собой — к себе прижимает всё-таки больше — чтобы Юнги не смог его ударить ещё раз, чтобы не двигался вообще. Его пальцы сжимают волосы на затылке, чтобы было больно, но навредить получается только самому себе, потому что едва высохшая кровь на костяшках трескается, лопается, и снова щиплет холод по открытым ранам. Юнги хрипит измученно ему в шею, срываясь на глухие стоны — чёрт возьми, болит везде и одновременно, болят кожа, кости, внутренности, болит имя, которое словно аккуратная гравировка на мраморном памятнике, болит Чонгук. От вкуса крови во рту уже мутит, а от боли хочется блевать. Или от того, что Чонгук слишком близко, тянет его за перепачканные красным волосы, сжатые в кулаке; от того, что висок словно пулей пробивает его горячим, больным дыханием. Юнги знает, что ему также невыносимо и до сих пор мало. Когда будет достаточно — они всё ещё не поняли. Пальцы не слушаются, а Юнги перестаёт их ощущать — только боль, сплошная боль, вездесущая, всеобъемлющая. Он словно выпотрошенная плюшевая игрушка, набитая острыми маленькими осколками вместо поролона. Он тянется непослушными пальцами к свитеру Чонгука, цепляется грязными ногтями, пачкает кровью. Там под тканью — обтянутые кожей кости и мышцы, его собственное имя, которое хочется разодрать и разорвать. Чонгук держит крепко. Это можно было бы принять за объятия: он обхватывает Юнги одной рукой — тот то ли ещё меньше, чем кажется, то ли руки у Чонгука длинные, но этого хватает, чтобы окольцевать чужие плечи, блокируя движения, а второй всё также путаться в волосах. Он вжимает их обоих в стену, дышит загнанным ослабевшим зверем и надеется, что уже — достаточно. Этому пора закончиться, и они оба знают, что проигрывают. Не друг другу — Судьбе. Юнги всё-таки залезает руками под чонгукову одежду, ведёт стёсанными подушечками пальцев к рёбрам, его расслоившиеся, поломавшиеся ногти с загнанной под них грязью и кровью царапают кожу. Ему мало этого, он прячет лицо на чонгуковом плече, ресницы путаются с шерстяным ворсом чёрного мягкого свитера — уже нет того крепкого мужского парфюма, только запах боли, пыли, крови, мучений. Именно это он всегда хотел услышать от Чонгука. Он находит своё имя на ощупь, будто касается его в тысячный раз, и вонзается ногтями настолько сильно, насколько позволяют оставшиеся, недобитые болью силы. Над ухом шипит и матерится сквозь зубы Чонгук, но не останавливает. Кожа рвётся под ногтями, и это не очень приятно обоим, но Юнги продолжает полосовать рёбра и раздирать своё имя, будто это может что-то изменить. Он останавливается только тогда, когда пальцы тонут в чём-то мокром и липком. Чонгук гладит его по волосам. Этот жест — утешение, похвала, поддержка, и ещё немного, Юнги, совсем немного осталось. На холодном декабрьском ветре кровь быстро засыхает и пальцы неприятно стягивает под липкой плёнкой, под короткими ногтями чувствуются кусочки отодранных верхних слоёв кожи, а Юнги вдруг понимает: ни на одном из них нет даже фрагмента от Мин Юнги, потому что это не просто надпись на коже. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу! — практически воет Юнги, словно разодранные чувства и тело можно излечить одними словами. Он так отчаянно признаётся в своей ненависти, будто уже сам не знает, кого должен ненавидеть. Ненавидит Чонгука, имя которого мешает ему жить, ненавидит себя, ненавидит Судьбу. Ненавидит то, сколько боли и мучений нужно перенести, чтобы избавиться от этого. — Я тоже, — хрипит Чонгук. — Я тоже… Ты знаешь, да? — его голос трескучий, ломкий, как спаленные до углей ветви. Как будто его дракон сжигает себя изнутри. Он обхватывает шею Юнги, прижимая к стене. Пережимает горло, душит, заставляет обратить болезненный блестящий взгляд Юнги на него. — Давай покончим с этим. Верно. Они — соулмейты. И пусть у них всё наоборот, но суть не поменялась; они друг в друге, друг для друга, неотъемлемое и по праву принадлежащее. Ничего, что вместо взамодополнения они взаимовычитают друг друга — минус на минус, в итоге, всё равно даёт плюс. Юнги, как бы ни старался, не сможет выдрать из Чонгука своё имя, для этого нужно убить или убиться самому. Этого хочет от них Судьба, она запустила этот механизм. Но Юнги уже принял своё решение. Чонгук, видимо, тоже. Избитые до полуобморочного состояния, они опираются друг на друга. У Юнги нет сил, чтобы подтолкнуть Чонгука к краю, и желания, честно говоря, тоже нет. Потому что сейчас Чонгук — его опора, он не даёт упасть. Юнги делает то же взамен. Кажется, что сейчас Чонгук найдёт в себе силы для последнего рывка, и победа будет за ним. Он на самом деле может это сделать, пока Юнги дышит сквозь мучения и не может стоять на ногах — он даже обрадуется, если умрёт, потому что боль невыносимая. — Так романтично, да? — Чонгук сквозь зубы вдыхает-шипит, когда Юнги чуть сильнее сжимает пальцы там, где имя. — Всего один шаг, Юнги. — Один шаг, — соглашается Юнги. И собирает последние силы, чтобы сделать шаг. У него темнеет в глазах, когда опора под одной ногой пропадает. Юнги перестаёт контролировать своё сознание, тело, и вообще всё — он падает, а Чонгук по инерции вместе с ним. Рождественский счастливый город смазывается, как на перемотке, и через чонгуково плечо Юнги видит только чёрное тяжёлое небо, взрывающееся белым снегом, как конфетти в праздник. Белые снежинки покалывают на щеках. В глазах темно, но на задворках сознания и невыносимой боли Юнги чувствует свободное падение и нечто странное — на секунду ему кажется, что это конец, но он продолжает сжимать Чонгука крепче. Словно за какой-то миг его перемалывает, прессует, сжигает и разрывает. И резко обрывается. Он приземляется свободно и запоминает глубокий вдох, наполненный чем-то иным. Кажется, теперь достаточно.

***

Чонгук не понимает: он стоит на коленях, едва успев выставить руку перед падением на смолянистое покрытие крыши. Он смотрит на лежащего без сознания Юнги — смотрит по-другому. На некрасиво слипшихся волосах и тонких ресницах оседают снежинки — такие чистые и хрупкие дети неба — они словно смывают всю эту грязь с них. Весь мир замирает в звоне, пока Чонгук пытается осознать это. Они живы. Юнги сделал шаг против Судьбы. У них, на самом деле, было два шага. Юнги выбрал шаг в борьбу и жизнь. Чонгук не может в это поверить. В ссадинах на лице печёт и жжётся, в глазах мутнеет, глотку саднит и скручивает узлом — он не замечает, как начинает плакать. Чонгук не слышит, как тяжёлая металлическая дверь на крышу хлопает, плачет громко и прижимает обездвиженное тело Юнги к себе. Из горла рвётся рёв совсем как у большого раненного зверя — разве что огнём не дышит — ему больно везде, а особенно болезненно ощущаются раны на теле Юнги. — Юнги! Чонгук! Намджун срывается на бег, не забывая проскользить пару метров на талом снегу. Когда остаётся всего пять метров, он различает сгорбившуюся фигуру Чонгука над лежащим Юнги. Сердце ухает вниз, и становится ещё страшнее, чем было, пока он добирался сюда. Он слышит, как воет Чонгук, видит, как он опускает голову на грудь Юнги и едва не заваливается на него всем телом; Намджун успевает оказаться рядом вовремя и хватает за плечи, потому что ещё понятия не имеет, что собирается делать Чонгук дальше. Его трясёт от подступающей паники, потому что теперь может рассмотреть их вблизи: они оба в синяках, ранах и крови едва ли не полностью, а у Чонгука на щеках разводы от крови и слёз. Он всё ещё не понимает, что его трясут за плечи — смотрит неотрывно на Юнги и крепко держит в своих руках. Намджун встряхивает его ещё раз, а потом требовательно и громко повторяет: — Чонгук! В этот раз срабатывает — Чонгук на секунду замирает, а потом поворачивается к нему. Они виделись всего раз, но он различает сквозь мутное полотно знакомое лицо, на что, впрочем, никак не реагирует. — Я друг Юнги, Намджун, — зачем-то говорит он, будто именно это сейчас важно. Чонгук только моргает, но плакать перестаёт. — Что здесь произошло? Что с Юнги? Чонгук проводит грязными пальцами по запёкшимся ранам на щеке Юнги, и тот слабо морщится. Намджун выдыхает с сомнительным облегчением, потому что Юнги в отключке, и вид у него совсем не как у живого и здорового человека. Но капля тревоги всё же испаряется: они живы. Оба. И Чонгук сейчас точно не похож на того, кто собирается убить своего соулмейта — ненавистных людей не обнимают так крепко. Намджун уже тянет руки, чтобы поднять Юнги и отнести его по пришедшему в сообщении адресу, но ему не дают этого сделать. Чонгук резко и крепко прижимает Юнги к себе и смотрит точно хищник, у которого отбирают то, что принадлежит ему. — Эй, давай я отнесу Юнги, — мягко говорит Намджун. — Нет, — Чонгук мотает головой. Его голос хрипит и дрожит даже больше, чем он мог себе представить. — Я просто хочу помочь. Ты выглядишь не лучше этого, — он кивает на Юнги, а Чонгук перехватывает тело поудобнее и пытается встать. — Это ничего. После… Чонгук не договаривает, но уверенно поднимается на ноги, крепко держа Юнги на руках. «После» чего именно — Намджун понимает. Им, видимо, было непросто. Он уже строго и беспрекословно говорит, что раны обработать придётся обоим и это не обсуждается, а потом ведёт к выходу с крыши, помогая спуститься по крутым железным ступеням. Чонгук почему-то не удивляется, когда их заводят в одну из квартир на последнем этаже. Возможно это потому, что его последние физические и моральные силы уходят на то, чтобы выбраться с крыши и не отключиться, чтобы аккуратно отнести Юнги, не причинив ещё больше боли ни ему, ни себе. Намджун просто старается не паниковать и не трястись от всплеска адреналина. Он успокаивает себя тем, что, возможно, всё самое страшное позади. Сегодня он мог лишиться лучшего друга. Судьба, ты просто ебанутая. Он дрожащими руками открывает дверь и заталкивает туда Чонгука с Юнги. Из дальней комнаты по полу тёплым полотном стелется свет. Намджун хотел бы спросить, какого чёрта тут происходит, но, наверное, в этой ситуации уже поздно. Его даже не удивило сообщение с неопознанного номера, где кроме адреса и кода двери ничего не было. В рождественскую ночь ожидаешь чего угодно, но только не этого. Однако, он сразу решил, что направится туда. Сейчас Намджун может сказать, что догадывался, но тогда он только хлопал глазами и не понимал, откуда это беспокойство внутри. Хосок всё это тоже чувствовал, и потому отпустить в рождественскую ночь (!) Намджуна одного было сложно. Чонгук прямо в обуви проходит в комнату, где горит оранжевый ночник, как маяк для заблудившихся душ. Он бережно укладывает Юнги на кровать, замирая над ним на пару секунд. Смотрит и не может оторвать взгляд, не может поверить. Во всём теле эта невыносимая боль, и стоит немалых усилий держаться на ногах до сих пор. Будто почувствовав, Намджун усаживает его на стул. Чонгук выполняет все действия на автопилоте и молчит, его взгляд хмурый и отсутствующий. Он избит — изнутри и снаружи. — Подожди немного, пока я обработаю раны Юнги, — Намджун находит на письменном столе аптечку, будто её поставили сюда специально. Он не удивляется снова. Боли нет. Юнги кажется, будто он набит ватой — его тело непослушное и мягкое, он почти не чувствует его, как и не слышит ничего вокруг. Открывать глаза страшно, но он пересиливает себя, чтобы понять, где он. Приглушённый оранжевый свет лампы неприятно режет глаза, привыкшие к черноте, он щурится и пытается разглядеть что-нибудь. В паре метров от себя он видит сгорбившегося человека, сидящего на стуле спиной к нему. За ним, кажется, есть ещё один, но это и не важно. В голове словно тоже вата, вогкая и тяжёлая, но нет ни единой связной мысли. Юнги только понимает — чувствует где-то внутри себя — что это сидит Чонгук. На его голой спине видны ссадины и синяки, он горбится, опустив голову. Косой свет лампы подсвечивает выпирающие позвонки, от чего они кажутся острее, чем есть. И Юнги может думать лишь о том, что они в точности как шипы на драконьей спине. Как и тогда. Единственное, что он ощущает — усталость такую, что хочется проспать до конца зимы. Веки тяжелеют, и прежде, чем провалиться в сон снова, он видит, как Чонгук оборачивается к нему. В сознании отпечатывается рельеф драконьего хребта и иррациональное — для них — желание когда-нибудь его коснуться. Просто коснуться, как человек может коснуться другого человека. Конечно же, Чонгук чувствует взгляд Юнги на себе. Он даже может сказать, что тот наверняка думал о нём в тот момент. Но когда он поворачивается, чтобы проверить, Юнги снова закрывает глаза и засыпает. Намджун всыпал в них обоих какое-то обезболивающее, и Юнги, который и без того был не в состоянии даже открыть глаза, в итоге спокойно засопел через двадцать минут. Чонгук ещё держится, но только лишь потому, что от осознания пережитого сердце бьётся как сумасшедшее. Намджун неловко накладывает бинт на разбитые до плачевного состояния руки — последнее, что осталось обработать. Выглядит он таким же уставшим, будто боролся вместе с ними всё это время. Чонгук точно уверен, что Намджун — прекрасный друг для Юнги. — Он проснулся? — тихо спрашивает Намджун, поднимая взгляд на лицо Чонгука. — Да. И снова заснул. Им, по большому счёту, не о чем говорить — они не друзья, и Чонгук не знает ещё, как именно они должны друг к другу относиться. Как именно к нему относится Намджун: они виделись раньше, но Чонгук смутно помнит тот день, как и множество других. Постоянная ненависть, помноженная надвое, наркотики, отходняки с депрессиями, снова неконтролируемая ярость и желание если не убить того, из-за кого это происходит, то хотя бы набить кому-то лицо. А теперь он не чувствует ничего. Совсем. Устал только так же, как и Юнги. Чонгук готов заснуть прямо на этом стуле, когда Намджун оставляет его в покое и говорит «всё, жить будешь». Чонгук криво ухмыляется разбитой губой в ответ. Намджун ничего не говорит о разодранном в мясо боку, где, как он помнит, у них имена. Сейчас не до лишней болтовни, он здесь только для того, чтобы помочь. Его удивляет выносливость Чонгука, который каким-то образом ещё держится и без помощи доходит до постели. Ложится рядом с Юнги аккуратно, закрывая глаза. За окном угасает праздник и замолкают фейерверки. Оставлять их наедине Намджун боится, поэтому удобнее устраивается в кресле, намереваясь вздремнуть. Нужно написать Хосоку, чтобы не волновался, нужно перестать думать о том, что он видел, нужно не забыть утром вручить рождественский подарок своему соулмейту, нужно перестать думать о залитых собственной кровью Юнги и Чонгуке, нужно… Намджун отключается почти сразу. Эта ночь вымотала его полностью.

***

Юнги открывает глаза. Серый утренний свет неприятно режет с непривычки, и он щурится, что вызывает только новую волну боли. Она вмиг распространяется по всему телу, и — нет, Юнги, тебе всё-таки это не приснилось. Дышать больно и тяжело, он с трудом ощущает свои конечности и тело, оно — вата, смешанная с гвоздями. Кроме боли нет ничего. Юнги ничего не чувствует. Даже того, что он чувствовал раньше, тоже нет. Он кажется самому себе абсолютно пустым, и эта пустота настолько непривычна, будто он всегда чувствовал только ярость и ненависть. Теперь ничего из этого нет. Серый, пыльный утренний свет приглушает все цвета, делает их неяркими, блёклыми. Только наливающиеся багрово-фиолетовым синяки на чужой спине выделяются и притягивают взгляд. Юнги снова смотрит в спину сидящего на краю кровати Чонгука. Он горбится, поставив локти на колени, и, кажется, о чём-то думает. В мутном свете его позвонки выглядят мягче, не такими острыми, какими он их видел раньше. Чонгук выглядит, как простой человек. Юнги хочет прикоснуться. Поднести руку к его спине — новый укол боли, но Юнги не обращает внимания. Его раненные пальцы проходятся по позвонкам вниз, совсем невесомо и коротко. И это ощущение — другое, ни на что не похожее. Раньше Юнги думал, что если коснуться этих шипов — из его рук пойдёт кровь, а Чонгук, как и положено зверю, разорвёт того, кто посмел напасть со спины. Раньше он хотел выдрать эти отростки из Чонгука и посмотреть, правда ли внутри него живёт зверь, а теперь —  теперь он знает, что внутри Чонгука тоже человек. Тот медленно поворачивает голову, среагировав на касание, и несколько секунд смотрит в глаза Юнги из-за плеча. Касание прерывается, и Юнги опускает руку обратно на постель. Чонгук ничего не говорит, в его взгляде больше нет того пылающего желания расквитаться с соулмейтом. В нём что-то другое. Усталость, боль, благодарность. Чонгук ведёт рукой по постели, нащупывая ладонь Юнги — совсем ненадолго их пальцы касаются, и вместо взаимоуничтожения они чувствуют нечто иное. Это пугает до чёртиков, но ещё больше пугает то, что всё повторится вновь. Прикосновение резко обрывается, обжигаясь о взаимный страх. Чонгук встаёт с постели, на ходу натягивает на себя свитер и выходит из комнаты. Хлопает входная дверь. Юнги пытается встать, но только с третьего раза это удаётся сделать удачно. В комнату влетает Намджун, беспокойный и испуганный. Он вручает стакан воды и горсть таблеток от всего подряд (кажется, там даже есть таблетки от кашля) и просит Юнги всё выпить. — Ты как? Ответ настолько очевиден, что Юнги не говорит ничего. В любом случае, физическое состояние сейчас его волнует меньше всего. Он думал, что встреча с Чонгуком разделила его жизнь на до и после, но теперь уверен: жизнь только началась. — Никакой он не дракон.

***

Тэхён появляется так же внезапно, как и исчезает. Иногда Юнги кажется, что его не существует вовсе вне поля зрения — он как случайные персонажи в симс, которые исчезают, стоит им выйти за пределы локации или оказаться там, где ты их не видишь. Их не существует, пока они тебе снова не понадобятся. Но реальность — не 3д игра с угловатой графикой и подвисающими текстурами. Хотя бы потому, что в ней действительно существует Тэхён, пусть и по своим собственным законам. Он всё такой же безупречный; его жесты так же полны эстетики и какого-то своего смысла, они говорят больше, чем могут сказать слова. Тэхён всё такой же пустой и одинокий в своей безупречной завершённости. Его пальцы касаются щеки, осторожно проходятся по огрубевшей кровяной корке на ранах, а в глазах страшный и восхищённый блеск. Губы Тэхёна дёргаются в короткой улыбке, а Юнги даже не надо слов, чтобы понять, что он хочет сказать. Откровенно говоря, ему не нужны любые слова, которые сейчас может сказать Тэхён. То, что их объединяло, теперь становится высокой непреодолимой стеной, и они по разные стороны. Юнги не сможет больше даже на крупицу понять Тэхёна и считать его идеальным в своей независимости от других (от соулмейта — в частности). Под его глазами тёмные круги, красивое лицо — пустое, практически безжизненное, как у кукол: пластмассовая маска идеальности, под которой ничего, кроме пустоты и черноты. Люди восхищаются Тэхёном, но только Юнги знает правду. И больше не сможет её принять. Он пропускает Тэхёна в квартиру; он хочет многое сказать, но не решается. Новая квартира-студия Юнги белая-белая, и даже мебель вся в светлых тонах. Внутри себя он оправдывается, что это просто был первый свободный вариант жилья, который можно арендовать за короткое время, но правда в другом: ему хочется этого света, он чувствует наконец в нём свободу и лёгкость. Он чувствует это в самом себе. Словно с его шеи сняли тяжёлый ошейник, как с дикого зверя, и наконец отпустили. — Я знал, что ты… Юнги останавливает его жестом руки. Он не желает этого слышать, потому что Тэхён не знает правды, и, возможно (наверняка), не поймёт её. — Давай не будем говорить об этом, — объясняет он. Тэхён понимающе кивает. Он не может оторвать взгляда от каждой незажившей ссадины Юнги, словно это какое-то искусство, а не напоминание о самом страшном дне. В этих ранах своя история, в каждую вложено столько эмоций, что от них можно сойти с ума. И они едва спаслись от того, чтобы не обезуметь совсем. — На самом деле, — продолжает Юнги, — я хотел бы всё тебе рассказать, но боюсь, что… Речь прерывается, когда Тэхён толкает его в грудь, и Юнги оказывается лежащим на диване. Он горячо дышит в щёку, проводит носом от скулы к линии челюсти, словно спрашивает разрешения. — Тэхён. — Не нужно ничего говорить. Теперь нам ничего не помешает, верно? Мы можем просто попробовать, Юнги, мы можем наслаждаться жизнью и дышать свободно, у нас есть выбор, так почему нет? Тэхён смотрит в глаза Юнги, всё ещё вымаливая разрешения хотя бы на что-нибудь. Его рука опускается к животу, а после скользит под кофту, намереваясь поднять её выше. Юнги вздрагивает, но не от приятных ощущений. — Именно поэтому мы не можем, Тэхён. У нас был выбор, и мы его сделали. Каждый по-своему. В ответ только вопросительно-недовольный взгляд. — Его имя. Тэхёна словно обливают кипятком. Он резко отстраняется и, чтобы убедиться, тянет кофту Юнги вверх. На рёбрах и животе ещё не сошли гематомы, а сбоку выведено, кажется, ярче прежнего — Чон Чонгук