дракон

Разноцветные помехи в телевизоре плавно соединяются в силуэты, а после и в изображения. Искажённый звук становится разборчивой речью. Кривая цветастая клякса обретает очертания ведущей утренних новостей: стандартное непримечательное лицо, убранные в низкий хвост чёрные волосы и идеальный ровный пробор по середине. Если бы не бордовый пиджак, она бы слилась с фоном. Ровным монотонным голосом она освещает события: где-то произошёл вооружённый конфликт, где-то на другом континенте мощный пожар, где-то в сети смешное видео с котиками набрало полтора миллиона просмотров за сутки. Чонгук фокусирует взгляд на экране и видит группы людей с оружием и прикрытыми лицами, на фоне шум стрельбы и визги, которые заглушаются голосом журналиста, а потом картинка сменяется. И ещё раз, и ещё, и так до тех пор, пока на экране не появляется слишком правильное и скучное лицо ведущей. А потом — социальные рекламы, в которых делают упор на соулмейтов, как самое важное в жизни. Твоя цель и твоя панацея — твой соулмейт. Твоя любовь, твоё счастье, твоё благополучие — абсолютно всё он и только он. Даже реклама порошка от экстра стойких пятен отснята так, чтобы трогать за душу самого чёрствого человека. Будто порошок это действительно настолько важно, будто этот порошок — лучшее, что может случиться в твоей жизни. Всё только самое важное и необходимое. Эта реальность похожа на плохой антиутопический фильм с самым банальным сюжетом — только даже героя-революционера нет. Зато есть телевизор, скучная, нуднейшая просто ведущая с не запоминающимся лицом и новости, которые знать положено, о которых говорить нужно, чтобы не думать о лишнем. Уделяй всё своё внимание соулмейту, а если его нет — ищи его, ищи, ищи, жди, смотри душещипательные рекламы и вздыхай, пока в один день не найдёшь. И тогда твоя жизнь обязательно будет счастливой, ты будешь самым, чёрт возьми, везучим человеком в этом мире. Тебе не надо будет думать, что кому-то плохо — ты счастлив, тебе хорошо, у тебя есть соулмейт и — а разве тебе нужно что-то ещё? Разве в мире, где всё становится сказочным, стоит только встретить соулмейта — свою любовь и свою панацею — могут быть войны? Разве люди могут убивать других, когда у них на теле обязательно есть имя того, кого они полюбят или любят уже? Разве любовь к одному человеку — это всё, что нужно?.. Кадры на дрожащую камеру в новостной ленте, где люди держат в руках оружие, съёмки места убийств и, наконец, сами Чонгук и Юнги — живое опровержение этой сопливой утопической теории. Недостаточно любить одного человека, чтобы жить в этой утопии, которую так упорно показывают в рекламе. Но Чонгук слабо представляет, что такое любовь, не считая любви к семье. Он любит маму, отца, старшего брата, и готов ради них... если понадобится, то на всё. Он не знает, что подразумевает под собой это «всё»; в фильмах и книгах люди часто так говорят людям, которых любят, но что это значит на самом деле и в данный конкретный момент — не понятно. Ясно только, что когда оно понадобится, ты должен разбиться в лепёшку ради этого человека. Чонгук усмехается. Разбиться. Да, это именно то «всё», которое он может понять. О любви говорить просто стыдно, когда внутри снова вскипает кровожадное животное чувство. И чем он лучше тех ублюдков с автоматами, которые стреляют в мирных людей прямо на улице? Его отпускает резко и словно ушатом ледяной воды в лицо, а он всё продолжает таращиться в телевизор, где после сводки наиважнейших новостей начинается шоу о здоровье. Тело всё ещё ведёт, оно кажется неестественно мягким и неподвижным. В районе рёбер неуёмный зуд, который просыпается первым делом всегда — если он вообще когда-нибудь утихает, — и его не вылечить ничем. Это не болезнь, не рана, не ожог, не комариный укус. В этой передаче вряд ли расскажут, как лечится неправильное имя и как с ним жить. Они даже не знают, как лечить в людях жестокость. Из того же телевизора Чонгук узнаёт, что сегодня двадцать четвёртое, сочельник. Это, впрочем, понятно по рождественской мишуре на логотипах каналов, красно-белым шапкам и грёбаному звону колокольчиков, который сегодня вместо двадцать пятого кадра. А ещё Чонгук узнаёт, что выпал из жизни дня на четыре — примерно в тот день, когда забирал документы из университета, и прямо там же не выдержал и закинулся парой таблеток. Тогда особенно сильно жгло изнутри, терпеть было невозможно, а всё самое хуёвое в его жизни уже случилось: встреча с бракованным соулмейтом, драки, наркотики, снова драки, исключение из универа. После этого употребление в туалете государственного учреждения не кажется чем-то уж очень страшным. Его отпускает, он приходит в себя и в Юнги одновременно, и его снова выкидывает на берег мрачной и жестокой реальности. Где-то в ней Юнги всё ещё существует, и, кажется, делает это так же плохо, если не хуже. Чонгук готов выть от боли — не физической, но ломает изнутри так, что лучше бы это ломались кости, а не он сам. Кости срастутся, а он, разъеденный изнутри — нет. После каждого прихода всё сложнее принимать реальность и жить в ней до следующего, в сравнении с наркотическим дурманом его и без того хуёвая жизнь кажется невыносимой до желания покончить с собой прямо сейчас. Он уже сломал своё будущее, будущее Юнги и похоронил под именем все свои светлые мечты и надежды. Он думал, что так будет легче вынести всё это. Что препараты помогут расслабиться, выкинут за пределы реальности, пока в ней само всё как-нибудь разрешится. Но ничего не решается: жизнь, вообще-то, не математическое уравнение, у неё нет формул и постоянных. Одни только неизвестные. Но даже это кажется Чонгуку не таким сложным и нерешаемым, когда под языком тает маленькая белая таблетка. Он вспоминает ту искусственную свободу, когда наркотик забивает его нутро и мысли, глушит зудящее уже в каждой клетке тела имя, будто ничего и нет вовсе, будто Юнги уже мёртв или его вообще не существует. Но потом его выплёвывает в реальность — тело заполняется привычной гниющей и ноющей злобой. Она требует выхода, а Чонгук не может найти ей лучшего применения, как влезать в драки с первым кто попадётся под руку. Иногда это безумие достигает такой степени, что лицо Юнги мерещится ему везде: и он готов избить человека просто потому, что на секунду видит в нём Юнги. Собственная жестокость и злоба ощущается настолько противной, мерзкой и больной, хотя Чонгук прекрасно знает, что ни он, ни Юнги не больны — это патология, с ней можно только смириться и жить, пока она окончательно не сожрёт тебя. Чонгук не болен, и Юнги не болен тоже — они родились неправильными. Красивое утешение для того, кто каждую секунду жизни ненавидит своего соулмейта и желает от него избавиться. А ведь они, такие неправильные и бракованные, — с усмешкой думает Чонгук, — идеально подходят для такой же реальности. Они так невероятно вписываются в утреннюю сводку новостей рядом с убийцами и террористами, и, возможно, даже попадут в неё под внушительным трагичным заголовком. По ним бы потом даже сняли мрачный бестолковый фильм, написали бы безвкусную пафосную книгу, и может даже не одну. Они бы могли стать отличным новым рычагом, который знающие руки медленно тянули вниз, показывая, какими не надо быть. А потом — снова реклама, счастливые лица, порошки, правильные имена, гармония, новая марка сыров. Чонгук не выдерживает этой реальности. Он срывает куртку с вешалки и трусит её вверх тормашками; из кармана вываливается на пол коричневый пузырёк, какие-то смятые фантики, зажигалка, пара оставшихся сигарет и начатая пачка орбита — это всё он уже видел — и сложенная ярко-жёлтая бумажка. Чонгук слабо помнит, как она попала туда и что на ней — точнее не помнит вообще. Будет логично выбросить её, раз она не представляет ценности, но он берёт её в руки и раскрывает. Незнакомым почерком (он уверен, что это даже не почерк Юнги) написан адрес. И всё. Поначалу он даже не придаёт этому значения: ну, яркий жёлтый лист и чей-то адрес, чего только сейчас в карманы не пихают. Он тянется к тому, что искал изначально — тёмному пузырьку со звенящими на дне таблетками. Когда Чонгук касается подушечками пальцев стекла, перед глазами вспыхивает образ Юнги — нечёткий, с помехами, как в старом телевизоре, — он склоняется над умывальником и полощет рот — его хочется приложить лицом об угол раковины и раздавить череп о стену, — он весь выцветший и измученный, выжатый. Он подходит к Чонгуку — взгляд презрительный и ненавистный, будто сейчас сам исполнит желание Чонгука и размажет его голову о стену, разотрёт подошвой ботинок по полу, как насекомое, которое мешает жить — и кладёт в нагрудный карман какую-то жёлтую бумажку. Рот Юнги открывается и он что-то говорит, но Чонгук будто смотрит фильм без звука, в голове звенят рождественские колокольчики — это из телевизора, на самом деле — и шипение, как в плохих наушниках. Теперь сомнений не остаётся: этот клочок бумаги подсунул ему Юнги (Чонгук всё ещё уверен, что почерк не его, хотя ни разу не видел). Он знал, что Чонгук поймёт его правильно и сделает так, как нужно. В конце концов, они оба этого хотят. Рот наполняется горькой горячей слюной, больше похожей на смесь из ярости и гноя по вкусу. От одного образа перед глазами под кожей вскипает ненависть, пузырится и лопается, от неё щиплет в глазах, будто туда всыпали песка — это капилляры лопаются от напряжения. На секунду он даже представляет, как чей-то разодранный окровавленный труп находят в туалете университета. Это точно достойно первой полосы в газетах, трагичного громогласного заголовка в сводке утренних новостей, где бездыханное тело покажут зацензуренным пикселями. Их история может стать великолепным достоянием общественности — люди любят чужие изуродованные жизни так же сильно, как ненавидят изуродованные тела. Открывая дрожащими руками крышку и высыпая пару маленьких круглых таблеток на ладонь, Чонгук думает только о том, что без них ему не выдержать. Одно существование Юнги — на этой планете, в этом городе, в его теле — доводит до бешенства, до безумия, с которым, кажется, невозможно бороться. Каждую секунду жизни чувствовать его — невыносимо. Ему нужны эти таблетки, чтобы заглушить это. Чонгук убеждает себя, что так чувствует себя лучше. Что когда он не чувствует ничего, находится в вакууме, не в себе, не в этой реальности — это лучшее из того, что с ним было. Его не существует в этот момент, он кто-то другой, пустой и лёгкий, совсем никакой. В нём не остаётся ничего от себя самого. В сравнении с гниющей реальностью жизнь вне себя выглядит не так уж и плохо, но Чонгук задумывается: так ли будет, если он избавится от Юнги? Вот он останется один — свободный, лёгкий, завершённый. Или место Юнги в нём занимает пустота и ему придётся пронести эту дыру через всю свою жизнь? У него останется только он сам, и сейчас этого кажется достаточно много для полноценной счастливой жизни, потому что есть с чем сравнить. Будет ли ему достаточно самого себя потом, когда для сравнения только огромный мир счастливых соулмейтов? Юнги не будет, но и Чонгука, по сути, не будет тоже; как под кайфом, когда ты не принадлежишь сам себе и счастье твоё — синтетический яд. И он рано или поздно перестанет казаться счастьем, а будет только отравлять и разъедать. Это та жизнь, которую он хотел? Разве он именно так себе её представлял? Белые приплюснутые кружочки скатываются с ладони на пол. Чонгук истерично и надрывно смеётся, плюхаясь задницей на ламинат. Он знает, что Юнги уже давно это понял: они проиграют оба в попытке победить друг друга. Чонгук смеётся, потому что уже не понимает, с кем ему бороться и кого побеждать: себя самого, Юнги или Судьбу. Он знает, когда и во сколько должен явиться по адресу на тошнотворно-радостно жёлтой бумажке, он чувствует, когда и где именно Юнги будет ждать его. И Чонгук только из уважения к его рождественскому подарку не примет ничего лишнего. Собственное предназначение сегодня — его яд. Чонгук хочет прочувствовать его в полной мере. Он пишет матери сообщение, что сегодня не получится поздравить их прямо в рождество, поэтому делает это сейчас. А после отправляет ещё одно сообщение с единственным словом — "Прости". Таких слов он должен прислать пару десятков, чтобы извиниться за каждое неправильное действие. Извиниться, что он сам неправильный — только для этого уйдёт увесистый том, заполненный одними только "прости". Чонгук знает, что не виноват в том, какой он есть, и Юнги, к слову, тоже не виноват ни в чём. Но и его семья тоже ни в чём не виновата — он извиняется за проблемы, которые, скорее всего, доставит им всем. Хочется написать ещё одно такое же "прости" отдельно и от лица Юнги, потому что от него в любом случае проблем не меньше. Одно его существование — уже большая проблема в жизни Чонгука.

***

Серое тяжёлое небо давит сверху свинцовой плитой, которая вот-вот обрушится на стеклянные небоскрёбы. Они с треском осыпятся, падут как башня в дженге, а сверху их всех придавит свинцовым коробом неба. Но этой жуткой картины не видит никто, кроме Чонгука — люди наслаждаются рождественским калейдоскопом цветов и звуков, звоном писклявых колокольчиков, ходят и радуются, не обращая внимания на угнетающее небо и потонувшие в нём высотки. Кажется, даже если прямо сейчас небо рухнет, никто не заметит — так поглощены в вихрь праздника. Чонгук не старается обходить прохожих, вбивая адрес в карту. Его то и дело задевают, извиняются либо ворчат, но он не обращает внимания: считает остановки метро до места назначения. Их оказывается семь, а времени в запасе — до темноты. Всё такое тошнотворно живое и счастливое вокруг, все эти лампочки, зелёные конусы ёлок, обвитые гирляндами и притрушенные искусственным снегом, разбившиеся на парочки люди. Так было всегда или только сегодня? Всегда толпа делилась на каждого второго, держащего за руку первого? В них нет никакого единства, как в месиве из людских тел в оживлённых местах, они все разделены на двое, изолированы друг от друга. У каждого свой мир, замкнутый крепко сплетёнными пальцами. Толпа распадается на куски, слепленные из двух, как рисовые пирожки в большой корзине. И Чонгук — один на один с этим разделенным ровно на двое миром. Он проходит одну станцию метро пешком — ещё шесть — когда начинает темнеть. Опоздать на такую важную встречу кажется дурным тоном, поэтому он спускается под землю, чтобы проехать остальные. В метро людей так же много, как и снаружи, будто они все перебрались сюда вслед за Чонгуком, чтобы он не чувствовал себя хотя бы на секунду лучше. Чтобы он смотрел на этих до рвотных позывов счастливых соулмейтов, слушал сраный перезвон колокольчиков и молился, чтобы небо рухнуло на землю раньше, чем он. Неподалёку от него парочки щебечут, что должен пойти снег ближе к ночи. Что это, несомненно, лучший подарок, который могла преподнести Судьба в такой праздник. Это ведь так романтично — Чонгук делает лицо, будто его сейчас стошнит прямо на бежевое кашемировое пальто девушки, которая об этом говорит — снег в рождество, ловить ртом снежинки и может даже получится поиграть в снежки, если его выпадет много. Чонгук не знает, хорошо это или плохо, если выпадет снег. Ему, вообще-то, без разницы, если это не падает свинцовая плита, похожая на крышку гроба, на город. Может, это бы решило его проблемы. Большинство проблем человечества. Он не знает, к чему быть готовым и чего ожидать, хоть и решение утянуть Юнги за собой всё ещё непоколебимо. И Юнги наверняка сделает так же: потянет за собой из последних сил. Ненависть слишком яркое чувство, наверное поэтому Чонгук думает, что их отношения особенные, что между ними связь иная, потому что взаимно ненавидеть так сильно, делить желания, мысли, знать об изменах и загнивать в этом всём — так не чувствуют обычные соулмейты. Между ними всё в разы ярче, Чонгук буквально может почувствовать, какие холодные пальцы у Юнги сейчас. И как их до невозможного хочется сломать. Остаётся одна станция на метро и пройти вглубь спального района из новеньких жилых комплексов. Чонгук проходит мимо спящего охранника, хотя и не уверен, что идёт правильно — он заходит в нужный дом, нужный корпус, но номера квартир заканчиваются на цифру раньше указанного на листе. Конечно, стоило сразу догадаться; поднявшись на тридцатый этаж, Чонгук находит написанный номер квартиры. Точнее нацарапанный на стене. У входа на лестничную клетку, ведущую на крышу. Железная дверь предусмотрительно приоткрыта. Под кожей вскипает ярость с новой силой — Юнги здесь, Юнги ждёт его.

***

На крыше ветер хлёстко бьёт по лицу, раздувает расстёгнутую куртку и виднеющуюся из-под шапки чёлку. Обветренные сухие губы щиплет от холода, но это ненадолго. Почерневшие тучи клубятся, провисают ещё сильнее — снег, наверное, всё-таки пойдёт. Отсюда открывается замечательный вид на город, правда Чонгуку не до романтики, он смотрит на тёмный силуэт Юнги в десятке метров от него. Он одет во всё чёрное, и только белые запястья выделяются, опущенные вдоль туловища. Выглядит так, словно сейчас в его костлявых белых пальцах появится длинная рукоять косы — той самой, которой смерть пожинает плоды. И прежде, чем это произойдёт, Чонгук рывком прижимается к нему сзади, крепко хватая за шею. Ухо Юнги обжигает пламенем — Чонгук дышит рвано и разъярённо, изо рта только искры не летят. Он был готов к резкой атаке, поэтому передавленная глотка не становится неожиданностью. В этот раз он даже знает, как нужно выкрутиться и куда лучше ударить, чтобы выиграть время. Будто до этого они убивали понарошку, ради тренировки, чтобы сейчас наконец-то избавиться друг от друга. В теле неуёмный зуд, животное, дикое желание оказаться сильнейшим — сильнее соулмейта, сильнее себя самого, сильнее Судьбы. Разум застилает красным — только первичные инстинкты, которые заложены в них вместе с именами. Первая кровь с разбитых губ и костяшек пальцев, первые синяки и ещё пока слабые вывихи — так, на пробу. Юнги не даёт покоя, что его собственное имя находится на теле Чонгука, часть его самого в нём; а того раздирает от ненависти, от желания избавиться, наконец. Ледяной ветер уже не пробирает до костей — их тела не чувствуют ничего, кроме первой боли и лижущих изнутри языков ярости. Ставки растут с каждой минутой, и цена победы повышается. Каждый не может проиграть и каждый на задворках сознания понимает, что они проиграют оба, борясь друг с другом.

***

Чонгук стоит спиной к огням города — на периферии сознания он слышит гомон и далёкие разрывы салютов, их огоньки отражаются в грязных слипшихся от крови волосах Юнги. Ветер стихает. Под ними — дом в тридцать этажей, набитый счастливыми людьми, как кит планктоном. За спиной остаётся всего один шаг. Чонгук одной рукой прижимает Юнги к себе, а тот вцепляется изодранными в кровь пальцами в его свитер. Всё тело, вся душа болит в два раза сильнее, от того просто стоять на ногах — уже подвиг. Чонгук пошатывается вперёд-назад, будто издеваясь — ему уже ничего не страшно — и улыбается разбитыми губами. Разбито улыбается. — Так романтично, да? — Чонгук сквозь зубы вдыхает-шипит, когда Юнги чуть сильнее сжимает пальцы там, где имя. — Всего один шаг, Юнги. Юнги поднимает голову вверх — небо вот-вот осядет на их головы. Боль невыносимая настолько, что, кажется, он уже умер, но продолжает чувствовать её. Он не чувствует больше ничего, кроме боли во всём теле. Один шаг, да. Последний. — Один шаг, — повторяет он и слабо кивает. И шагает первым. Юнги впервые в жизни уверен, что делает правильный шаг. Когда равновесие потеряно, он тянет Чонгука за собой. В глазах темнеет — эта бесконечная боль его измотала совсем, хочется больше не чувствовать её, — и последнее, что запоминает Юнги, прежде чем окунуться в темноту — белые снежинки, покалывающие на щеках.