дракон

Они говорят, что предназначение — дар свыше, великое счастье на всю жизнь. Они говорят, что если на твоём теле чужое имя — ты обречён на любовь. Они говорят, как прекрасно иметь предназначенного тебе судьбой. Но Юнги никто не говорит, что его счастье на всю оставшуюся жизнь окажется таким. У него чужое имя слева на рёбрах — аккуратно выведенное, словно сама Судьба любовно рисовала каждую букву чернилами. Буквы эти складываются в острое, лаконичное и совсем недоброе Чон Чонгук. От него веет чем-то жестоким и властным, но никак не трепетной любовью. Многие влюбляются только в одно имя на своём теле, а Юнги его боится едва ли не так же, как и самого Чонгука. Он понятия не имеет, как тот выглядит, знать не знает, где живёт, и почему именно ему досталось такое жёсткое, но аккуратно написанное имя. Юнги почти не чувствует Чонгука, как обычно бывает у предназначенных. Только иногда к нему приходят вспышки эмоций, которые он идентифицирует как не свои. Чонгук либо очень скуп на эмоции, либо точно также не желает знать о Юнги. Не знать друг друга — вполне обоюдное желание, и они оба ничего не собираются менять. Но Они говорят, что от судьбы не уйти. И предназначенные встретятся так или иначе. Когда заведомо знаешь, что твоё предназначение не сулит вселенского счастья, то всякие мысли о встрече пропадают сами собой. Юнги не хотел, не мечтал, не надеялся встретить Чонгука глаза в глаза. Страшно представить, какой из себя этот человек с острым как нож именем и совершенно скупым эмоциональным спектром. Они говорят, что встреча с предназначенным происходит тогда, когда совсем не ждёшь. Перед глазами мир колышется, словно на волнах, во рту терпкий вкус алкоголя, а в голове — пиздец. Юнги не напивался так уже давно, если напивался вообще. Его ведёт даже от теплоты в баре, и чем больше людей вокруг, тем он пьянее. Хочется чего-то или кого-то, две пары эмоций сплетаются внутри физически ощутимо, но Юнги всё скидывает на алкоголь. Когда рядом с его компанией друзей оказываются левые и не совсем приятного вида парни, он теряет контроль над разумом насовсем. Последние сформулированные мысли в голове про острое как нож имя. Дальше происходит смазанное месиво из матов, пьяной ругани и подпитых тел — Юнги пропускает это, теряясь где-то в своей голове. Пропускает и пару ударов по лицу и в живот, боль от них и чьё-то отчаянное "блять". Лицо напротив нечёткое, но явно побитое судя по красному, размазанному по подбородку и щеке. Они говорят, что ты поймёшь, когда встретишь предназначенного — даже не нужно сверять имена. Когда сжатые кулаки сменяются ногтями в чужие плечи, а голова немного трезвеет, Юнги понимает, что что-то не так. Его ведёт, но совсем не алкоголь — во рту только привкус крови и чужой слюны. Напротив то самое нечёткое лицо, теперь Юнги может его разглядеть, но даже не старается — чужие ладони сжимают голые бока под одеждой, а крепкая грудь тяжело дышит, прижимаясь к его. Юнги никак не может собрать из всех этих ощущений одного человека. Он ощущает одновременно столько всего, и кажется половина из этого лишнее, что просто забивает на всё. От тесно прижатой груди и больших ладоней ему хорошо настолько, что хочется блевать — никогда ощущения от простых касаний не были такими. Он ощущает всё в два раза сильнее, как если бы наглотался афродизиака. Ему хочется больше и ближе — настолько, чтобы грудные клетки проломились, кровь смешалась, чтобы футболка под пальцами порвалась вместе с кожей. Юнги не соображает вообще, почему он зажимается в туалете с парнем, с которым они дрались ещё — сколько прошло времени? — какое-то время назад. Пьяный мордобой в баре может закончиться совместными посиделками после — в лучшем случае, — но никак не сексом в туалете. Но Юнги терять нечего и очень хочется. Он поднимает взгляд к лицу, пытаясь сфокусировать, пока ладони скользят вниз под футболку. Чёткая линия челюсти, пусть и с красноватыми разводами крови, синяк в уголке сочных припухших губ, рассеченная скула, глаза. Здесь Юнги замирает. Давно знакомый страх подкатывает к горлу, и теперь блевать хочется по-настоящему. Парень улыбается вроде бы безобидно, но в глазах совсем не то. Всё именно так, как больше всего боялся Юнги — опасная красота и взгляд, острый как нож. Парень улыбается ещё шире, но уже не так невинно — гримасничает и скалится, пока Юнги тянет вверх его футболку, просто чтобы окончательно убедиться. Впрочем он и без этого уже догадался, кто перед ним. Чуть ниже груди справа, как зеркальное отражение его собственной метки, аккуратное Мин Юнги. Блять, проносится в мыслях Юнги, но кто именно подумал это слово — не разобрать. Только они могли встретиться так нелепо, думает Юнги, когда разглядывает своё имя на чужом теле. Напиться, подраться и едва ли не трахнуться в общественном туалете — вряд ли кто-то встретил своего предназначенного так. Мин Юнги ложится мягкими слогами на чонгуково ребро, и так странно видеть, что твоё собственное имя — часть другого человека. — Насмотрелся или всё показать? Чонгук насмехается над ним, выдыхая слова прямо в висок. Юнги неосознанно проводит руками вниз по торсу, прежде чем оттолкнуть. Получается слабо, Чонгук только откачивается назад и убирает руки от Юнги. Этого хватает, чтобы сознание хоть как-то прояснилось, потому что на расстоянии десятка сантиметров мысли запутываются клубком, а эмоции ощущаются в два раза сильнее — и за себя, и за Чонгука. И с головой также: две волны мыслей, два голоса, два желания. Юнги не отрицает, что хотел Чонгука — не потому что он такой охуенный, а потому что его имя под кожей; и он знает, что Чонгук тоже хотел, и тоже только поэтому. От того, что Чонгук стоит чуть дальше, не становится насовсем легче. Он разглядывает Юнги с головы до ног, будто оценивая, что ему подкинула Судьба. В уголках его глаз собираются морщинки, а губы тянутся в усмешке — не понятно, нравится ему то, что он видит, или нет. Впрочем, если вы предназначенные, это не имеет значения. Имеет значение только то, что несмотря на связь, они оба не хотят иметь дела друг с другом. Юнги откровенно напрягает Чонгук — его взгляды как удары под дых, и руки трясутся от мысли, что он должен любить этого человека. Звучит как приговор, на самом деле. Чонгук движется в сторону умывальника, выкручивает оба крана до упора и подставляет испачканные в крови руки под напор воды. Не очень большое помещение заполняет всплеском воды, шипящий звук забивается в уши и — да, Чонгук, отличная идея — мысли затапливает в шуме тоже. Будто они не могут слышать друг друга, хотя им это и не нужно — на таком расстоянии всё чувствуешь собственной кожей, особенно там, где вычерчены имена. Юнги наблюдает за ним со спины, как его голова наклоняется, широкая спина горбится, и позвонки выпирают, словно шипы на спине дракона. В сказках вроде обещают принца, а Юнги почему-то дракон достаётся. Юнги кидает в него бумажное полотенце, когда тот снова оборачивается, из-под мокрой чёрной чёлки глядя на него. На кончике носа собирается капля воды, разбитая скула снова кровоточит — Чонгук прячет лицо в полотенце, собирая капли воды и крови. Тонкая бумага намокает мгновенно и розовеет на местах соприкосновения с раной, Чонгук сминает её и кидает в урну. За вторым бумажным полотенцем он тянется сам, через Юнги, и на пару секунд смотрит на его лицо. — Тебе тоже не помешает умыться, — говорит он, смачивая сложенную салфетку и прикладывая краешком к разбитому подбородку. Юнги шипит, но не отталкивает — принимает как должное, потому что думает, что это вина Чонгука в его разбитом лице. На самом деле, Чонгук не бил Юнги. Он успел оттащить своего друга до того, как всё станет слишком плохо, потому что удар, пришедшийся в живот Юнги, почувствовал сам — и сначала это было так странно и страшно, а после стало бурляще злобно. Но у кого-то тормозов то ли от природы нет, то ли от алкоголя, потому что Чонгук попал под удар Юнги пару раз, и пытался хоть как-то его усмирить. Он не учёл, что пока в одном бурлит злость, другой тоже будет её ощущать. В итоге после разбитой скулы и пары синяков Чонгуку удалось совладать с чужой/своей злостью и скрутить руки Юнги, припечатав его к стенке. И дальше он не помнит ничего, как и сам Юнги. Чонгуку, на самом деле, плевать на все эти предназначения, и на Юнги плевать. Он не против этого, но вот только судьба подобрала их друг другу очень странно. Внутри не просыпается чистого и светлого, когда он наблюдает, как Юнги прикладывает холодную ладонь к синяку на щеке. Всё наоборот — хочется приложить Юнги к стене или чему-нибудь ещё, выводить его на эмоции, чтобы он злился, метался, рычал, сжимать его горло до синяков и хрипов, ломать ему кости. Внутри закипает багровое, как кровь, и оно желает уничтожить Юнги. А он чувствует это — исходящую опасность и жестокость от Чонгука, и надеется, что они больше никогда не встретятся. Чонгук разве что огнём не дышит, и то потому что маленький дракон ещё, по незрелым чертам лица видно. Сколько ему лет? Восемнадцать? Ему бы как в лучших традициях легенд о рыцарях проткнуть чонгуково сердце мечом, но вот никто не оценит его геройства, потому что убить своего дракона это не подвиг. Им досталось неправильное предназначение.