дракон

Они решают оставить всё как есть — будто они до сих пор не знакомы и не знают, когда это знакомство случится. Впрочем, вероятность того, что они не встретятся вновь, равна даже меньше, чем нулю. Они прощаются как бывшие одноклассники, которые надеются никогда больше не встретиться. Тянут скованные недружелюбные улыбки и “был не рад встрече” сквозь зубы. Никто не придаёт особого значения тому, где они вдвоём пропадали, никто и не следит за временем, как и сам Юнги — для него эта встреча с Чонгуком размером с пропасть, разделяющую жизнь на до и после. Юнги на утро вроде ничего и не помнит, но похмелье бьёт в два раза сильнее обычного по вискам, а во рту, кажется, подохла помойная крыса. И только когда аспирин начинает действовать, в голове складывается мозаика прошлого вечера: разбитая губа, синяк на щеке, ладони на теле, чужой рот и язык, Чон Чонгук. Всё складывается в девять букв на его теле, всё летит в пропасть, и после наступает прямо сейчас. Чонгук больше не фантомное существо, имеющее только имя и общее представление о себе. Юнги хотел бы ошибаться на его счёт, но Судьба ему такого шанса не оставила. С самого начала было ясно, что ошибка здесь только одна — имя. Может, там должен быть какой-нибудь Сонгук или Чоннук, но никак не Чонгук. Они никак не могут быть совместимы, жить долго и счастливо и проживать идеально каждый день друг с другом. У Юнги имеются представления об идеальных отношениях — для него самого, — но с Чонгуком они такими не будут.

***

Юнги проклинает этот день, потому что наушники находит в кармане джинсов, которые достаёт из стиральной машинки. Со второй парой он распрощался сразу же, как только Намджун попросил одолжить несколько дней назад. Приходится слушать город и бесконечный трёп людей, сливающийся в неразборчивую массу. И не вылавливать из клубка звуков и слов что-то знакомое не получается. Два пальца сами тянутся ко рту, когда девчонка лет шестнадцати с переднего сидения пискляво и воодушевлённо рассказывает подруге, что встретила своего соулмейта. Останавливает от намерения блевануть на пол только то, что Юнги находится в автобусе. У него добрые медовые глаза, говорит она. Он такой, каким я его представляла, говорит она. Мы будем так счастливы, говорит она. Мама учила радоваться чужому счастью, но у Юнги получается на редкость хреново. Он выходит из автобуса, не доехав до своей остановки. Видеть, как какую-то малолетку разрывает от счастья, нет никакого желания, а пройти пару остановок пешком кажется не такой плохой идеей — Юнги успокаивает себя тем, что ходьба вообще полезна и лишний раз не помешает. В голове прочно заседает “мы будем так счастливы” писклявым женским голосом, и Юнги ненавидит весь мир только за это счастье. Доставшееся всем, но не ему. Тени на асфальте, короткие и несуразные от полуденного солнца, как пупырчатые облака; чьи-то головы, плечи, спины и ноги сжимаются до серой ползущей следом кляксы, такие плоские рыбы-капли. Хочется давить их кроссовками, но они скользят поверх собственных ног, неосязаемые и кривые. Юнги кажется, что он такой же — серая клякса, неосязаемая и кому-то принадлежащая, продолжение чужого тела и естества. И по нему тоже кто-нибудь проедется подошвой кроссовка обязательно. Сентябрь жаркий, будто он тоже продолжение — августа, его скользкая тень, неудачная копия без зелёной краски, слишком жёлто и неестественно. Футболка липнет к спине под палящим солнцем, а влажные виски и шею приятно лижет ветер. Юнги не отрывает взгляда от асфальта и скользящих пупырчатых теней, смотреть дальше и выше нет желания — люди, дома, витрины, машины и всё по кругу. Не то чтобы ему хотелось увидеть что-то новое, не то чтобы хотелось не видеть ничего. Где-то между; Юнги вообще теряет уверенность в том, что у него есть определённые желания. Свои желания. Две недели — этого хватает, чтобы от встречи с Чонгуком не осталось ничего, кроме спокойного смирения, что она всё-таки произошла. Больше не происходит ничего, кроме, пожалуй, начала учёбы и потери самого себя. Юнги теряет свои желания и мысли среди чужих, его эмоции — продолжение, тень от чонгуковых, и он готов поставить сотку, что у Чонгука то же самое. Они смешиваются так сильно, границы стираются, а может их никогда не было вообще; Юнги слишком ярко чувствует то, чего не должен — чего ему не хотелось бы чувствовать. Будто Чонгук где-то рядом, стоит за спиной и дышит в затылок. Его недосып, его нервозность, усталость — он ощущает даже то, чего никогда прежде не замечал за Чонгуком. Возможно дело в том, что теперь Чон Чонгук это не девять букв на коже, а реальный человек, и этот человек заполняет его до краёв. По всему телу проходит волной уже знакомое чувство, Юнги скорее интуитивно догадывается, что должно произойти, чем действительно осознаёт. И когда он случайно сталкивается с идущим навстречу парнем, то даже не успевает удивиться или сделать хоть что-нибудь — в глотке разрастается ком и панически хочется бежать куда-нибудь или сразу броситься под колёса автомобиля. (так правда было бы проще) Юнги видит знакомый подбородок и губы, половину лица разрезает серая резкая тень и края чёрной панамы, натянутой едва ли не до середины носа — не удивительно, что Чонгук столкнулся с Юнги (и дело тут не только в панаме). Стоит признать, что зажившее и без крови лицо выглядит симпатичнее. Может быть даже красиво, но Юнги, по иронии судьбы, испытывает совсем не те чувства, чтобы считать Чонгука красивым. Вместо этого он вызывает только враждебные чувства, от него хочется избавиться, это заложено на подсознательном уровне. — Привет, — говорит Чонгук, растягивая губы в улыбке, больше похожей на оскал. — Ага, — кивает Юнги и уже хочет обойти Чонгука; в горле ком становится, дышать трудно, и ладони почему-то потеют. Может потому что сентябрь в этом году жаркий и солнце жжёт прямо в спину, может потому что чужая ладонь сжимает предплечье — не понять. Только от сиплого "надо поговорить" холодок проходит вверх по позвоночнику, и в голове бьётся отчаянное нет-нет-нет. Чонгук крепко хватает за середину предплечья — его пальцы смыкаются в круг, как тяжёлая цепь, и если Юнги сейчас дёрнет руку, то точно останутся следы — и уводит в сторону от оживлённой центральной улицы. Отчаянная и трусливая мысль о побеге стучит в висках, но тело послушно идёт следом, словно оно уже не принадлежит ему, и это на самом деле так; на теле Юнги ясно и чётко написано Чон Чонгук — единственный и законный его обладатель. Яркие вывески магазинов сменяются стенами жилых домов с узкими переулками, Юнги смотрит в спину Чонгуку, облепленную чёрной футболкой, на выпирающие лопатки, будто сложенные драконьи крылья, и думает, что он никак не рыцарь. Что вырвать сердце, отрубить голову с длинной чешуйчатой шеи — это не его призвание. И у него даже меча нет, чтобы бороться. Где-то за их спинами остаётся город, в котором соулмейты находят друг друга, дополняют, становятся идеальными половинками единого целого и живут долго и счастливо. Где-то в пахнущих подгнивающим мусором переулках остаются двое, для которых долго и счастливо наступит в один день, но только для кого-то одного. Юнги хочет заполучить это во что бы то ни стало, так сильно, что жажда хлещет по венам и — Чонгук её тоже чувствует. Он оборачивается, стягивая с головы панаму — каштановые чуть волнистые волосы разлетаются в хаотичном порядке, но никто не обращает на них внимания. Глаза Чонгука блестят, он наполняется чувствами Юнги, они едва ли не переливаются через край, не оставляя места для собственных. — Ты так сильно ненавидишь меня, — говорит Чонгук без капли вопросительных интонаций, потому что: — Ты тоже, — в ответ бросает Юнги, и не оскалиться от его слов получается с трудом. С ними что-то не так — это Чонгук понимает ещё в двенадцатилетнем возрасте, имя на теле не даёт спокойно жить, зудит под кожей, хотя он не чувствует ничего — ни зуда, ни Юнги. От этого имени веет безразличием, хоть и на вкус оно мягкое. Язык мягко упирается в нёбо при произношении, шипит холодным воздухом сквозь зубы и заканчивается острым и, на котором губы расходятся, как при недоброй ухмылке. — Нет, — Чонгук улыбается широко, так, что видно два ряда белых зубов — Юнги кажется, что сейчас на него выплюнут огненную струю. Ответ настолько очевиден, что хочется рассмеяться ему в лицо и попросить не врать так бездарно. Но что бы Чонгук не говорил, Юнги всё чувствует. Чонгук не ненавидит, это что-то другое — гораздо больше, глубже, сильнее обычной ненависти. Оно вместе с именем Мин Юнги заполняет всё тело и по температуре не иначе как лава, выжигает всё дотла — особенно, когда Юнги меньше чем в метре от него. Это желание уничтожить в чистом виде, стереть с лица земли, стереть имя с кожи; жажда заполучить половину себя обратно, жажда стать собой. Без лишних примесей, без лишних имён на теле. Их слишком много друг в друге; настолько, что это кажется невыносимым. Юнги перестаёт ощущать себя как отдельную личность — то, что он пытался делать последние двадцать два года, — он продолжение Чонгука. Это не похоже на все те рассказы про идеального человека и любовь. Их предназначение — это механизм самоуничтожения. Взаимоуничтожения. Чонгук может сколько угодно тянуть свои улыбочки, которые видимо считает доброжелательными, но они таковыми совсем не выглядят; Юнги ему не обмануть. Не понятно только, для чего они здесь: поставить крест друг на друге или просто перекинуться парой очевидных фраз? Лучше бы говорили о погоде в таком случае. — Кажется, мы договорились, — говорит Юнги, сдерживая рвущуюся из горла злость. Ему хочется поскорее покончить со всем и больше никогда не видеть Чонгука. Он красивый, и возможно даже лучше, чем предстаёт перед Юнги, подкармливает уличных собак и кошек и хороший друг, но какая разница, когда их ненависть и враждебность настолько сильны? — Я помню, — Чонгук ведёт рукой, держащей до этого предплечье, выше по плечу и останавливается у шеи. — Но, Юнги... Кривая ухмылка полосует лицо, разделяя на две неровные и недобрые; Юнги старается не смотреть, фокусирует взгляд на шраме на скуле, разглядывая его от края до края, каждую неровность, какую только может увидеть. Не то чтобы он боится сейчас, но помнит, что хищникам в глаза смотреть нельзя, а Чонгук точно как дракон, поймавший когтистыми мощными лапами добычу — его ладонь на шее обжигает и частично перекрывает воздух, остаётся только трепыхаться раненной ланью в его руках. И Юнги никак не может этому противостоять. Чонгук наклоняется к его лицу, большой и ухмыляющийся, и его ладонь крепко обхватывает шею под самой челюстью — не больно, но дышать трудно. Он горячо дышит в щёку, и Юнги уверен, что глаза у него блестят как у маньяка-убийцы, нашедшего наконец свою идеальную жертву. Глупости какие, думает Юнги, Чонгуку всего лишь восемнадцать, он не может... Юнги давится вдохом, когда Чонгук сжимает слишком сильно и на этот раз больно. Теперь блестящие безумием глаза на одном уровне с Юнги и так близко, что не смотреть не получается. — Ты тоже чувствуешь это? — доверительным шёпотом во впадинку между подбородком и нижней губой. Дыхание у Чонгука обжигающе горячее, даже больше, чем прогретый полуденный воздух, но мурашки по спине и рукам бегут совершенно ледяные. Хочется одновременно сказать "конечно же, Чон Чонгук" и спросить "что именно?" потому что чувств, на самом деле, слишком много. Если точнее, то одно большое и непонятное, как слепленный комок из остатков пластилина разных цветов — плохое и хорошее, своё и чужое. Но Юнги не надо разбирать это и понимать, потому что "конечно же, Чон Чонгук". Конечно же, Чон Чонгук, я тоже хочу уничтожить тебя.