Мальчик сказал мне, как это больно и мальчика очень жаль

Мягкий солнечный свет заливал комнату. Даже шторы не могли скрыть вестника нового дня. Он проникал в каждый незакрытый уголок, высвечивая помимо предметов лёгкие снежинки комнатной пыли, кружившейся в сумбурном танце воздушного потока. Также солнечный свет выхватил из тени распластавшуюся лицом вниз на широкой кровати фигуру, мерно дышащую, с раскинутыми в стороны руками. - Тилль! Вставай. К тебе Рихард пришёл. - В такую рань?! – парень приподнялся, повернул голову вбок и сонно сощурился, вглядываясь в лицо матушки, а после рухнул обратно, носом в подушку. - Да. В такую рань. Вставай, сынок, это не вежливо. - Пусть он сюда ко мне придёт. - Но ты же не одет! - А он что - девка, чтобы стесняться? И что он там не видел? – Тилль недовольно забурчал и перевернулся на спину. - Ладно, ладно… - женщина ушла. Вскоре восстановившуюся тишину гостиной разрушил звонкий молодой голос. - Эй, соня, поднимай свою задницу и пошли на речку! - Зачем? – Тилль понял, что сегодня ему поспать не дадут и всё-таки сел на кровати, потирая ладонью припухшее ото сна лицо. - Как зачем?! Скоро лето уже закончится, и пойдут дожди. И всё – не искупаться, ни на солнышке поваляться. Я хочу нормально доотдыхать, – Рихард подошёл ближе к кровати и потрепал Тилля по волосам, но тот резко ухватил парня за запястье и повалил на кровать, пристроившись сверху. - А, может, сначала здесь порезвимся? - Тилль, там же твои предки… - Скучный ты человек, Рихард. Никакого стремления к неопознанному, - парень наигранно вздохнул. - Тилль… - договорить ему не дал глубокий поцелуй. Линдеманн заскользил языком по нёбу, внутренней стороне щёк, языку Круспе, вжимая его тёплое тело в матрас и обводя руками плечи и торс. Рихард сбивчиво дышал через нос и тихо-тихо постанывал от удовольствия. С тех пор, как они впервые занялись сексом, прошло больше месяца. Теперь парни часто проводили время в компании друг друга, много обнимались и зажимались по углам, до упоения целовались, притискивая распалённое тело партнёра к стене, спали в одной кровати или кувыркались на берегу реки, пока никто не видел. Это было больше похоже на медовый месяц молодожёнов, чем на романтические отношения двух подростков. Тилль всеми силами старался защитить Рихарда, уберечь от нападок, которые редко, но случались, учил плавать, охотиться, ловить рыбу, собирать ягоды и грибы, водил его к старой церкви, где они вместе копались в архивах, а однажды даже пошли ночью на кладбище. Круспе тогда не выдержал, испугался. Ещё свежо было воспоминание о смерти отца. Парень постоянно жался к Тиллю, который храбро вышагивал между могильными, местами полуразрушенными и от того ещё более зловещими в лунном свете, плитами. В конце концов, дрожащий и скулящий Рихард заставил Линдеманна найти выход из этого «жу-жу-жуткого места» и пойти домой. Тилль не стал впоследствии припоминать ему об этом случае и на кладбище больше не ходил. Ни один, ни с Круспе. Родители их совершенно сдружились и часто вместе ходили на деревенские ярмарки и даже ездили в город, оставляя мальчиков одних, полагая, что те «ничего такого не натворят» и вообще будут заниматься делом, а не с друзьями балду гонять. Впрочем, отчасти они были правы. Ребята были заняты делом, точнее – друг другом. Сейчас же они весьма и весьма нехотя оторвались друг от друга. Тилль мягко улыбнулся, провёл кончиками пальцев по щеке возлюбленного и встал с кровати. Рихард, довольно жмурясь, потянулся и тоже встал. - Ну что? Сегодня идём на репетицию? - Да. Гитару починил? - А что там чинить? Всего лишь струна лопнула. Заменил, настроил, всё в порядке. - Отлично, - Тилль потянулся, хрустя позвонками и заразно зевая, - Ты завтракал уже? Рихард подошёл к парню и обнял того со спины. - Нет пока. Я не хотел, когда из дома уходил. С кухни раздалось радостное «Мальчики, к столу!» и парни синхронно улыбнулись. - Ну что, соня-засоня, пошли? Нам ещё кучу дел надо выполнить. - Да, хорошо бы всё успеть. Тилль быстро оделся, расчесал спутанные со сна волосы, уже изрядно отросшие, особенно спереди, и бодро потопал на кухню вместе с Рихардом. День прошёл быстро, и ближе к вечеру неугомонная шестёрка неразлучных друзей собралась в местном клубе на репетицию. - Так, Пауль. Прекрати скакать. Да. Во второй части ты зажимаешь не там. - Я и сам разберусь, Круспе. - Послушай Рихарда, Пауль. Ты там реально лажаешь. - Тилль, прекрати вступаться! - А ты вообще помолчи, Ридель! - Ты мне рот не затыкай! - Заткнулись все!!! Я синтезатор включить не могу! - А мы здесь при чём?! - Я на вас отвлекаюсь и забываю, что хотел сделать! Примерно так и начинались все репетиции, что нисколько не расстраивало ребят. Песни складывались ладно, но достаточно медленно, учитывая то, что тексты писал Тилль, а вдохновение штука строптивая, сами знаете. Пауль отчаянно отстаивал позиции соло-гитариста, но вскоре понял, что Рихард подходит на эту роль больше и перестал возражать. Флаке, привыкший либо к тишине, либо к очень шумному буйству в диком угаре, в начале репетиций всегда старался выглядеть интеллигентно, но к концу не выдерживал и напивался в хлам. А точнее говоря, отрубался после пары глотков глинтвейна. Впрочем, он никогда не умел пить. Оливер, время от времени, вёл себя, по мнению согруппников странно, поправляя футболку Паулю, приглаживая его вихрастую блондинистую чёлку, вытирая с уголка губ остатки вишнёвого джема большим пальцем, настраивая его гитару и принося специально для Ландерса воду и булочки в холщёвой сумке, но парни культурно молчали, считая, что со временем всё само прояснится. Шнайдер чаще всего тихо отсиживался за ударной установкой или бешено отстукивал ритмы. Он обожал свои барабаны. Как бы двусмысленно это ни звучало. Его любовь по началу разделял даже Тилль, но Кристоф всеми правдами и неправдами отгонял Линдеманна от своей «детки», бурча что-то про «поёшь ты лучше». Сам же Тилль теперь без страха пел перед ребятами и показывал им свои стихи, которые нередко превращались в полноценные композиции. Его голос буквально через месяц окреп и стал увереннее, что радовало друзей, а в особенности Рихарда. Теперь он часто просил своего возлюбленного спеть ему колыбельную на ночь. Ну разве мог Линдеманн ему отказать? Разумеется, нет. Так и прошло лето. Так и подошла к концу наша история. Мальчику было действительно больно, мальчика было жаль. Теперь же он бесконечно доволен, отступила к задворкам печаль. И больше не будет беззвучно плакать, дрожа на чьих-то руках, была лишь тьма, душевная слякоть, тоска и дикий страх. Но развеял уныние храбрый и сильный, мы знаем кто он такой. Откроет ладони и крепко обнимет, подарит желанный покой.