Синие тарелки - красивые

      «Нет ничего тоскливей жизни на плантации. Тут нет ни приличной компании, ни симпатичных данмерок — одни тупоумные наёмники да куча рабов. Формально они числятся как слуги, но так жалки, что и смотреть противно. А еще несносный батя со своими унылыми историями», — так думал молодой данмер из поместья на севере Морровинда.       От природы резвый и решительный, юноша тяготился провинциальной жизнью. Ему хотелось блистать красотой и остроумием в больших городах, веселиться и танцевать, разбивать сердца и прожигать жизнь, но увы: каждый день он под присмотром учителей читал огромные тома по истории Империи, усердно учился призыву, каллиграфически выводил даэдрическую вязь и просматривал учётные книги. И всё это для того, чтобы в один день унаследовать опостылевшее ненавистное имение.       Сейчас юноша сидел на балконе за столом в обществе престарелого отца. Это был хорошо сохранившийся старик, с прямой осанкой и правильными чертами лица. Он пил мацт маленькими глотками, тщательно оттопыривая мизинец; аляповатая дорогая мантия кричала о том, что он не всегда был владельцем поместья, а побелевший глаз и шрам через все лицо выдавали его далеко не мирное прошлое.       По краям балкона стояли пара данмеров-телохранителей и хаджиты с подносами, а под ними на многие километры простирались поля с пепельными бататами.       — Имей в виду, старикан, — юноша пытался заставить себя смотреть дерзко, но не мог определиться, куда вперить взгляд — в переносицу или в единственный глаз собеседника, — Имей в виду, как только ты отбросишь копыта, я продам твое поместье, распущу этих, — парень мотнул головой в сторону одного из кошаков, — И уеду куда-нибудь далеко. В Скайрим, например.       Хозяин плантации лишь кивал. Он не раз слышал такие речи, но научился не придавать им значения и не поддаваться на провокации сына:       — Разве я спорю? Умру, и делай, что хочешь. А пока послушай лучше байку.       Парень демонстративно закатил глаза, когда его отец затянул историю:       - Давным-давно в Балморе жил старый данмер. Он был беден, и из имущества у него был лишь крошечный дом на самой грязной улице города, бешеный гуар да два набора посуды — стеклянные синие и глиняные коричневые тарелки.       А еще у него было два сына. Младший сын был гордостью и отрадой для старого мера: он много трудился, учился со всем усердием и вел жизнь праведную. Старший же сын гнушался жить наставлениями отца: несмотря на их бедственное положение, он не был расположен ни к какой работе, науке и книгам предпочитал суджамму и флинн, а дни и ночи проводил в «Счастливой тюряге» в компании хаджитов да приезжих н'вахов.       Когда старику пришел час умирать, он высказал свою волю: младшему сыну, как достойному продолжателю рода, он завещал дом, а старшему — полоумного гуара, с тем, чтобы он навсегда покинул Балмору и не срамил память отца. Наборы посуды он просил наследников разделить меж друг-другом по их собственному усмотрению.       Когда старика похоронили по всем данмерским обычаям, и вышел срок траура, младший, стремясь со всей добросовестностью выполнить отцовский наказ, указал беспутному брату на дверь, и тот начал собираться в дорогу. К полудню навъюченный гуар уже рыл когтями землю в нетерпении, вертел мутным глазом: ему не терпелось покинуть душный город. Но его хозяин не ушёл из родного дома, пока не стребовал завещанный ему набор посуды.       Непрочные синие тарелки были украшены роскошным орнаментом, коричневые же имели другое достоинство — пусть они и не отличались изяществом, зато были добротные, на века. Братья в душе посмеялись над выбором друг-друга: старший позарился на яркую роспись синего гарнитура, а младший предпочёл коричневые — простые, но крепкие.       Старший засунул тарелки в мешок на гуаре, и, не потрудившись попрощаться, пнул под зад нетерпеливо пыхтящее животное и двинулся куда глаза глядят.       Он долгие годы вместе с гуаром скитался по городам, выпрашивал милостыню, подворовывал и занимался делами самыми непристойными. Добытые же деньги он пропивал, а после засыпал под открытым небом в обнимку со своим гуаром.       Младший же брат окончил свое обучение и устроился работать главным помощником управляющего в торговой лавке; и пусть вести о бесстыдном брате тяжким грузом висели у него на душе — он твердо решил выбиться в люди. Каждое утро он за завтраком смотрел на коричневую тарелку, вспоминал отца и клятвенно обещал оправдать его надежды.       Старый мер прервал рассказ и пытливо посмотрел на сына единственным глазом:       — Ну, и что ты думаешь об этом?       — То же, что каждый раз, когда ты заводишь одну из своих историй: когда же она наконец закончится. Валяй, не тяни кагути за хвост и расскажи до конца. Увиделись ещё братья?       Пожилой мер хрипло рассмеялся, потом выразительно указал слуге-хаджиту пальцем на опустевший кубок, дождался, когда тот его наполнил и продолжил:       — Само собой, увиделись — а иначе что бы это была за история. Это произошло спустя десять лет. К тому времени младший уже обзавёлся семьёй: дети его были пусть и не умны, зато послушны, а жена хоть не красива, но почиталась среди соседей порядочной. Старый дом он отстроил: замазал глиной все щели, укрепил фундамент, а побелка на стенах была самая новая на всей улице.       Тем временем старший брат не спешил жениться, он не одумался и не бросил бродяжничать, зато подсел на скууму и лунный сахар. Как-то раз судьба и гуар занесли его в Балмору.       Надо сказать, что, хотя к тому времени его питомец окончательно спятил, память ему не изменила: он узнал свой родной город и понёсся во всю прыть, снёс лавку, в которой работал младший брат, растоптал товары, и, выбив дверь, вбежал в дом. А там уж оттянулся на славу: навалил здоровую кучу, разломал мебель и стены, непристойнейшим образом обслюнявил хозяйку, а детишек напугал так, что они, говорят, и по сей день заики.       Рассказчик осклабился, и только сейчас юный данмер заметил, что отец уже совсем пьян. Он потерял весь свой напускной лоск, его здоровый глаз ехидно поблёскивал. Молодой эльф поджал губы недовольно:       — Смотрю, ты находишь это смешным. Я надеюсь, младшему брату удалось стрясти с этого подлеца деньги за ущерб!       Старик потянулся через стол и щёлкнул сына по носу:       — Помолчи, мальчишка, хоть раз дослушай отца. Да, младшего брата это здорово подкосило: все плоды многолетних трудов были испорчены. Со слезами на глазах он стоял среди обломков, как вдруг среди разрушенных стен он увидел единственное, что уцелело после визита брата. Это были те самые коричневые тарелки. И это придало ему сил. Он уцепился за то, что они олицетворяли для него, и снова отстроил свое жилище, и даже лучше прежнего: на этот раз дом был на целый этаж выше, чем все строения на их улице.       Прошёл еще десяток лет. Младший брат продвинулся по службе — он стал совладельцем торговой лавки, и теперь с радостью видел зависть в глазах соседей. Он и его семья ели самый спелый пепельный батат и икру рыб из Моря Призраков, разумеется, из тех самых коричневых тарелок.       А старший брат все так же вёл беспутную жизнь. Он не только не устыдился прежних бесчинств, но ещё и начал вершить настоящие злодеяния: грабил караваны, поклонялся даэдра и переправлял рабов.       Однажды дела снова привели его в Балмору. Он как раз пытался сбыть с рук партию скуумы, но наткнулся на младшего брата. И, как ты и догадался, тот потребовал возместить все расходы на починку дома со времён прежней их встречи. На его беду, старший был под лунным сахаром, посему не на шутку разозлился на просьбу брата и сгоряча поджёг заклинанием отстроенное жилище. К счастью, жена и дети хозяина успели спастись, хоть от пламени и облысели. А вот от дома не осталось ничего. На погорелище нашлись, представь себе, лишь те самые уцелевшие коричневые тарелки.       Старик смеясь ударил бокалом по столу, расплескав выпивку, снова потянулся через стол потрепать парнишку по ирокезу, но тот отстранился и закрыл лицо руками: почему ему приходится краснеть за отца даже перед слугами?.. Увидев реакцию сына, пожилой мер умерил свою весёлость, сел и продолжил уже спокойно:       - После продажи той партии скуумы старший брат обзавелся небольшим капиталом. Он удесятерил его, удачно сделав ставку в игре, потом вложился в перспективную кампанию по закупке рабов, а после выкупил свою долю и приобрел участок недалеко от поместья одного богатого плантатора. Так вышло, что он полюбил красивую дочь владельца усадьбы, а та полюбила его. И, хотя изначально отец девушки был настроен против неравного брака, позже он разглядел, что это лучший муж для его единственной дочери, и дал своё согласие.       Увы, счастье старшего брата продлилось недолго: любимая умерла при родах, и вскоре от горя скончался и её отец.       Младший же брат к тому времени вместе со своими сыновьями построил новый дом, и на этот раз это было весьма солидное поместье в верхнем районе города: площадь для строительства досталась ему бесплатно, этому поспособствовала его родственная связь с разбогатевшим братом. А ещё он открыл собственную лавку.       И младший брат великодушно простил непутёвому родственнику все его грехи. Он открыто объявил всем соседям, что для него нет большей радости, чем иметь такого достойного брата. Двери его дома отныне всегда открыты для старшего, да только тот ни разу не удосужился его навестить.       Рассказчик вздохнул и развёл руками:       — В общем, все самые честолюбивые мечты младшего брата сбылись. Насколько мне известно, он ещё жив, и всё же его лысые сыновья-заики уже который год делят за его спиной поместье.       А коричневая посуда до сих пор цела и стоит в гостиной на полке, её показывают гостям и пафосно рассказывают, что она уже полвека принадлежит их семье. По праздникам они до сих пор едят из этих тарелок.       Старик снова отхлебнул из кубка, да так, что мацт потёк у него по бороде. Юноша хотел было отвести взгляд, сделать вид, что не видел неловкости отца, но тот положил руку ему на ладонь и спросил неожиданно трезвым голосом:       — Ну, сделал ли ты из этой истории какие-то выводы, сын?       — Ещё бы. Вот мой вывод: во всём Блэклайте, нет, на всём Вварденфелле, даже во всём Тамриэле не сыскать такого надоедливого старого хрыча, как ты! — юноша нахмурился, услышав свой голос: сквозь показной презрительный тон в нем зазвучала непростительная нежность, и он поспешил перевести разговор:       — А что случилось с синими тарелками? Теми, которые достались старшему брату? — молодой человек задал вопрос, который крутился у него в голове на протяжении всего рассказа. И насупился ещё больше: он вовсе не хотел показать свою заинтересованность.       Мужчина посмотрел на сына задумчиво, покрутил зачарованные кольца на пальцах:       — Я уж и позабыл про них. Кажется, бешеный гуар разбил их в первый же день.       Остаток вечера они молча ели виноград с алебастрового блюда, глядя на далеко простирающиеся поля. Оранжевое солнце пробивалось сквозь чёрные силуэты грибов, длинные тени от них тянулись через вспаханные участки.       Когда захмелевший старик заснул, юноша шёпотом приказал телохранителям и слугам оставить их. До утра он сидел со спящим отцом, а когда похолодало и свежий ветер зашевелил бороду старика, молодой мер тихонько встал и выскользнул из дома; с мечом за поясом и в отцовской хитиновой броне, он вместе с одряхлевшим подслеповатым гуаром двинулся через поля на запад.       И лишь раз обернулся назад, чтоб напоследок взглянуть на родную усадьбу. Сиреневый рассвет слепил глаза, и молодой мер не разглядел, что хозяин поместья проснулся и с тревогой смотрит ему вслед.