Junk of the heart

John Rzeznik — I'm Still Here

Из этого состояния парня вывело ощущение руки на его плече. Его тормошат. Он открывает глаза и, дернувшись от испуга, кричит. Кричит так, что больно горлу. — Какого, блять, хрена ты в моей квартире? — Какого, ты устроил Стайлс?! - раздается крик в ответ. Высокий, родной голос. До боли. В ответ кудрявый просто смотрит перед собой, и пытается убедить, что стоящий перед ним парень не его больное воображение. — Ты меня вообще слышишь? — и звонкий удар. Голова Гарри дернулась, а доказательство реальности Томлисона неприятно жгло щеку, — Прием, блять! — Пшел вон, — сдерживая злые слезы. Не хватало еще быть более жалким, чем на самом деле. Но эта внезапность, резкая боль… Просто хотелось кричать от плача. От стыда, от злости, от беспомощной ярости. — Слышал меня? Вон, блять из моего дома! Живо! Пошел вон! Мне хватило тебя, теперь оставь меня в покое, живо! Стайлс буквально трясся от ненависти к себе, к Лу, ко всему миру. С каждым словом он подходил все ближе к застывшему шатену. Вот он вплотную, толкает его, с силой, что Томмо просто впечатывается в стену. Но, морщась от боли, остается на месте, смотрит на разошедшегося паренька и улыбается. Не усмехается, не хихикает, а именно улыбается. Светло, чисто. И тот затыкается, оседая на пол. Будто разом выпустили весь воздух из легких. — Пожалуйста, Лу, уйди. Прошу. Тот садится перед ним на корточки, и: — Гарольд, не скрою, ты страшен в гневе, но… Никуда я не пойду, — тихо, медленно пододвигаясь к затихшему другу. Гарри молчит, и тут старший парень прижимает его к себе. Тишина. Затравленный всхлип. Луи закусывает губу, крепче прижимая такого похожего на маленького мальчика Стайлса к себе. Того трясет. Рванное дыхание все громче, и сквозь беспорядочные вздохи прорывается рыдание. — Тише, пожалуйста, не плачь, — шепотом, перебирая спутавшиеся кудряшки, — не нужно… Хочешь, все забудем? Я обещаю тебе, я никогда не заикнусь о произошедшем. М, Гарри? Ничего не бы… — и Томлисон снова летит в стену. Неприятный хруст шеи и глухой звук удара головой. — Пошел вон, Томлисон. Я не хочу тебя видеть. Ясно? — едва слышно, вставая, шипит Гарри, пока тот встает. — Я не хочу слышать тебя. А знаешь почему? Потому что я не хочу забывать. Не поверишь, но мне, блять, нравилось целовать тебя. Я хотел этого. Мерзко, да? Твой бывший друг — гребанный гомик. Можешь снова посмеяться. А потом рассказать парням и посмеетесь вместе! Вперед! Но только проваливай из моей жизни, пока я сам тебя не выки… —, но снова пощечина обрывает его. Удар был сочный, голова мотнулась, как у куклы, а в следующую секунду парень был прижат к стене. От яркости боли темно в глазах, а в ушах застыло яростное «Заткнись, блять, Стайс». Поцелуй. Грубый. Даже вернее, столкновение губ. Каждый вымещал свои чувства. Жадно, судорожно. До привкуса крови, до слабости в коленях, до тянущей боли.. Тихий стон, неясно чей, и они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Все еще держа друг друга в тисках, зажмурясь, скривившись, будто от невыносимой боли. Больше похожие на заклятых любовников, чем на двух друзей, и зеркально отражающие эмоции друг друга. Лу отпустил парня, отвернувшись и прижимаясь лбом к стене. Его развернули. — Ч-что это сейчас было? — хрипло, смотря в глаза. Тишина. — Я тебя спрашиваю. Что. Это. Сейчас. Блять. Было?! — Извини, Хазза, мне и вправду, кажется, лучше уйти.. Попытался вырваться, но преимущества явно не на его стороне. Перевел дыхание и решился: — Гарри, я хочу извиниться за тот вечер. Я хочу извиниться за все. Смех. Ту реакцию… Но.. Блять, как же сложно.. Все это можно прочувствовать, но слова, неважно — написанные или сказанные, не смогут передать всего. Понимаешь? Я очень жалею, что не побежал за тобой тогда! Я теперь о многом жалею. Но не о том поцелуе. Сказать проще? Я трус. Я испугался. Блядски трудно говорить об этом. — зажмурившись, бормотал шатен, но, открыв глаза, увидев взгляд Гарри, продолжил смелее. — Это когда ты знаешь, что у тебя есть порок, и ты пытаешься его спрятать. У тебя это выходит в течении какого-то времени, но.. Случается непредвиденное, и все стены рушатся. Это сродни взрыву, падению, не знаю, как еще сказать! Это дьявольски пугает. И ты просто ломаешься. Делаешь неверный шаг. И умираешь в тот самый момент, когда тебе дают понять, что твой порок, твоя болезнь — прекраснейший из даров. То, ради чего действительно стоит жить. А ты... Стоишь, кусая локти. Потому что ты упустил к херам все, что только мог. И он затих. Легкое движение. Объятие. Одно тепло на двоих. Шелестящее «спасибо». И хриплое «почему бы не рискнуть?» Бесконечность, сидя на полу, прижимаясь к друг другу. Думая обо всем и сразу. Но у Томлисона была врожденная аллергия на тишину. — Было бы неплохо, если бы мы с ходу потрахались, потом заявили, что не геи, затем запалили бы, что Лиам спит с Найлом, или Зейном, или еще как-нибудь, поженились бы бла-бла-бла — и вуаля - все, как в старых добрых слэшных фанфиках. — Нет. Нееееет. О, Лу! Ты читаешь слэш? Я тебя не знаю. Мне кажется, нам уже пора расстаться. — Мы еще не начали встречаться. — Неважно. — Но должен я как-то разрядить обстановку. Серьезно. Сначала у нас драма, затем у нас драма, потом у нас драма — мы забудем, что такое веселье! А это ужасно, Гарольд. — У тебя всегда было тупое чувство юмора. — Завали. — Ах, да. Чуть не забыл. Как ты оказался в моей квартире? — Дубликат ключей. — Разве это законно? — Незаконно сбегать. Незаконно не отвечать на звонки друзей. Незаконно вести себя, как последний мудак. — Но… — Стайлс, мы встречаемся уже, — взгляд на воображаемые часы, — семь с половиной минут, а ты меня утомил. Завали. — Но мы же не встречаемся? — Скажу для особенных. По слогам. За-ва-ли.