Из жизни бабочек

      Время кончалось.       Натаниэль остро чувствовал предел, как никогда раньше. Он и так задержался среди людей непозволительно долго и теперь предстояло расплачиваться самым дорогим — жизнью.       Вот только впервые он не жалел потраченных казалось бы впустую часов и минут. Впервые он был согласен с ценой. Он заплатил бы и вдвое, но нынче на кону время других: не друзей, не родных, но всё же близких — по крови, духу, мировоззрению, в конце концов! — тех, кто беспрекословно шёл за ним в любую пропасть много веков, вверял тонкие нити души в его руки.       Его корни были крепки, но лишь в непосредственной близости к родной, щедрой, земле. Терять же новые ростки и бесценные листья ради ничтожных людишек — даже Натаниэлю подобное казалось непростительной роскошью.       — Завтра на рассвете отбываем, — буднично, будто о выборе рубашки к завтраку, не отрывая взгляда от воинов, мельтешащих в грязи тренировочного двора — никто не посмел заподозрить тень сожаления или сомнения, и свита не преминула подыграть своему господину, сдержанно высказав радость по поводу возвращения в родные края. Лишь многомудрый секретарь, едва заметно кивнув своим мыслям, осмелился задать скользкий вопрос:       — Сообщить вашему телохранителю?       — Нет! — поспешный и излишне бурный ответ разнёсся эхом по гулкому помещению, Натаниэль поморщился и устало смежил веки.       Время подгоняло, сводя с ума гулкой капелью в порожнем сердце.       Скромный ужин вновь обернулся помпезным, душащим торжеством. Посол не преминул отметить этот факт в общем разговоре, но получил в ответ лишь очередную порцию совсем неизысканной лести, дурно пахнущих комплиментов и сомнительных предложений. Его улыбка слепила ненасытные глаза, а тело всё так же ловко избегало капкана ненужных объятий и грязных касаний. К концу долгого вечера Натаниэль подумал, что, возможно, будет даже скучать по подобному времяпрепровождению. Лет этак через триста, не раньше.       Но так, среди разряженной, назойливой толпы, не оставалось ни одной свободной минуты, чтобы задуматься. Не то что теперь, в тёмной тесной спальне, наедине с неотёсанным воякой.       В невыносимой, глухой пустоте.       Время кончилось. Совсем.       Натаниэль равнодушно прошёл мимо замершего навытяжку воина, изящно опустился в кресло у камина — холодно — открыл наугад книгу, но не прочёл ни строки. Чужое дыхание казалось слишком шумным, раздражало, сбивало с мыслей, и посол едва сдерживался от острой необходимости заткнуть охраннику рот. Желательно собственными губами.       — Отныне вы свободны, — Натаниэль громко закрыл книгу и кинул ту в жаркое пламя камина, — от своих обязательств.       — Но я… — неожиданно тихий голос телохранителя резанул по заострённым ушам, и эльф поспешно перебил:       — Вы получите достойную награду за службу нам. Император обязался упрочить северную границу. При невыполнении обещания к лету сего года мой клан прекратит поставки товаров в Империю.       — Только торговый союз? — прохрипело совсем близко — шея посла покрылась мурашками, сам же он воссиял ещё сильнее, словно впитал пламя камина.       — Даже такой союз большая честь для вас, людишек!       — Но ведь вместе можно орков откинуть за самую Ухару! И северные земли перестанут жить в страхе! Люди не будут гибнуть! Можно будет… — восторженные, пропитанные надеждами речи, непривычно длинные и страстные, бушевали за спиной, опаляя, обугливая, развеивая пеплом.       Натаниэль не выдержал — рассмеялся: зло, натужно, даже устрашающе. Марк тут же замолчал, задышал беспокойно, обиженно, а посол, захлебнувшись слюной, закашлялся и, наконец, выцедил сквозь сжатые зубы:       — Когда перебьёте всех орков, неужели станете боронить да сеять? — он обернулся, безумной улыбкой тронул прокушенные губы. — Не пройдёт и двух десятков зим, как вы, люди, позабудете свои клятвы.       — Нет! Не забудем!        — Считаете себя вправе отвечать за всех соплеменников? — ненастоящая улыбка прорвалась презрительным оскалом.       Марк побледнел, отшатнулся, словно от резкой боли, схватился привычно за меч — не ответил, то ли слов не нашёл, то ли сил.       — Всего. Триста. Лет. Прошло! — с каждым выплюнутым словом Натаниэль наступал, оттесняя охранника к стене, пока тот не упёрся в непреодолимую преграду. — С осады Вечного леса! — посол обрушил кажущуюся тонкой руку на чужое плечо, заставляя оппонента опустится на колени, приблизился к самому лицу, едва не касаясь вспотевшего лба, вглядываясь уже не в глаза — в сердцевину. — Никто из вас, людишек, уже не помнит, но поверьте на слово — эльфы убили много, много больше, чем ничтожные орки!       Натаниэль кричал. Несдержанно, срываясь на хрип, едва обуздывая кипящую в крови ярость и обиду на неразумное человечество в целом и этого странного варвара непосредственно. Тряс безвольное тело, словно пустой доспех, тыкался в грубую ткань и тёплую шею пересохшими губами. Очнулся от тишины, с трудом отвёл глаза от напряженного лица телохранителя, едва не шипя, разжал сведённые пальцы, отпуская лацкан мундира.       Марк поднялся следом, навис, опаляя тёплым дыханием, притянул за руку, будто понял всё, даже то, что Натаниэль и сам не понимал или не признавал.       Вот только время кончилось — ни повернуть, ни взять взаймы.       — Подите прочь, — обречённо вырвалось из приоткрывшегося навстречу чужим губам рта. От хлопка закрывшейся двери в груди что-то треснуло, и колючие песчинки рассыпались под ногами, взвились вверх, осели в саднящем горле, глазах, впились под кожу несмываемым узором.       Время не просто кончилось — оборвалось. Болезненно распирающей пустотой.