Из жизни бабочек

      Этот день мог бы стать счастливым воспоминанием. Может быть, даже самым счастливым для них обоих. Всё располагало: и странно украшенный зал, и не менее странный повод делать подарки, и даже падающие с неба снежинки, чего в этих краях не случалось лет пятьсот.       — Скучали? — Натаниэлю пришлось встать на цыпочки, чтобы добраться до уха верзилы, но судя по перекошенному лицу последнего, вопрос всё равно вышел слишком громким и личным. Не дожидаясь ответа, эльф рассмеялся и, оттолкнувшись от тёплой опоры, влетел в комнату — лёгкость переполняла, ноги двигались под звучавшую внутри музыку, радость распирала, рвалась сквозь сжатые зубы, вылетала из горла дивными звуками. Он кружился, как зелёный эльфёнок, тая от восторженного взгляда тёмных глаз, задыхаясь от рвущейся наружу необходимости поймать чужую потную ладонь, несмело тянущуюся навстречу.       Поймал. А, может, это его поймали. Неловко ткнули носом в шершавую грубую ткань, и Натаниэль оглох от стука. С той стороны, в узкую ладошку и ухо, колотилось сердце Марка, такое же большое и сильное, как и он сам. Эльф блаженно зажмурился — слушал бы вечно.       — Я… Вот… — хриплый голос застал врасплох, Нат с усилием поднял голову — узкие зрачки в тёмных глазах метались в панике, свои же впитывали, словно иссохшая земля воду, мельчайшие штрихи грубого лица, подрагивание обветренных губ, моргание век, капельки пота на висках.       В руку что-то настойчиво кололось острыми краями, будто просилось, но эльфа поглотило непреодолимое желание полностью подчинить воина, краснеющего, задыхающегося, но всё так же пытающегося отодвинуться, убежать, отнять свой взгляд, руку и сердце от теряющего терпение Натаниэля.       Дверь едва слышно отворилась, захлопнулась излишне неуклюже, отрезвляя громким хлопком.       — Пора переодеваться, господин! — холодно возвестил секретарь, указывая презрительным жестом телохранителю его место, за дверью. Марк насупился, выпрямился в напряжённую струну, скрывая подрагивающие пальцы в привычных кулаках, а покрытую красными пятнами шею высоким воротом мундира.       — Пусть останется, — небрежно дозволил посол, жадно ловя потухший взгляд охранника — ещё бы чуть-чуть и тот сдался, теперь придётся начинать всё заново.       Эльф сделал вид, что отступил: расслаблено рухнул на кровать, изящно потянулся, взглянул нахально из-под длинной чёлки и, двусмысленно раскинувшись, пробежал тонкими пальцами по жемчужным пуговицам, расстёгивая рубашку. В повисшей тяжёлым дурманом тишине Нат слышал и судорожное сглатывание слюны, и шумное рваное дыхание, и привычный хруст в кулаках — был Марк разозлён или возбуждён для эльфа уже не имело значения.       Этот дикий, жалкий зверь должен подчиниться ему. Навсегда.       Губы, вернувшие влажный блеск от собственной слюны, призывно раскрылись — желание бушующей волной накрыло разум, разметав табу, навязанные фамильным высокомерием и расовой предубеждённостью.       — Марк… — имя жгло на выдохе глотку и язык, выплёскивалось кипятком наружу, разъедая надменную маску. Натаниэль поднял глаза, сквозь мутную пелену разглядел человека совсем рядом — тот, казалось, не дышал, остекленевшие тёмные глаза зияли пустыми провалами, в сжатой руке что-то похрустывало.       Эльф больше не мог сдерживать руку, рвущуюся к истошно звенящему металлу — страшно глупая, безумная, мысль назойливо металась в голове: не взять — подарить! А ведь он знал — нельзя, недопустимо, невозможно такое, чтобы он, да сам, добровольно… человеку.       Зажмурившись от необъяснимого чувства, сковавшего вдруг сердце, Натаниэль выдернул из левого уха парную серьгу и протянул руку вперёд — пальцы кололо от острой необходимости прикоснуться к чужому телу, ладонь жгло льдистым остролистом, вплавленным в мерцающий металл, — но та встретилась лишь с холодной твёрдой стеной. Жалобно звякнул отвергнутый дар. Тут же хлопнула хлёстко дверь, загрохотали тяжёлые сапоги по каменному полу, становясь глуше с каждым болезненным ударом сердца о рёбра, пока не стихли вовсе.       В груди тоже заткнулось, позволяя едкой обиде заполнить сосуды жгучим пульсом, голову — невнятным пока ещё шёпотом проснувшейся гордости. Губы скривились, будто от кислых ягод, углубились в надменную ухмылку, предвещавшую жестокую забаву.       Отказать ему, Натаниэлю, безрассудно. Отказаться от дара его сердца — немыслимо.       Кому-то придётся уплатить за дрожь его пальцев и пустоту в груди.       Бальный зал ломился от ярких красок, приторных запахов, возбуждённого гомона и обилия кривляющихся человеческих тел. Посла мутило от духоты, глаза слепли от несуразности нарядов, уши сворачивались в трубочку от льстивых речей и резкой музыки. Лишь губы привычно растягивались, приоткрывались, даря всем окружающим снисходительно лучезарную улыбку. Он и сам уже через несколько минут в неё верил, а, заметив возле праздничного венка из остролиста знакомую фигуру, усилил разящую мощность до максимума.       Не зря Натаниэль потратил предыдущий вечер на изучение местных традиций, не зря.       Легко и изящно продвигался посол сквозь разномастную толпу, непринуждённо избегая прикосновений чужих рук, губ и даже выдыхаемого воздуха. Лишь сальные, грязные взгляды жгли щёки, спину, даже ягодицы, заставляя подрагивать глубоко внутри, под благосклонной маской, от брезгливости.       Люди казались не просто уродливыми — омерзительными. Любая мысль о чём-то более близком, чем просто разговор на расстоянии не менее фута вызывала тошноту, холодную дрожь и желание немедленно отбыть восвояси.       А Марк? Натаниэль задавался тем же вопросом неоднократно и от каждого ответа отмахивался с той же прытью, что и от секретаря, подсовывающего для ознакомления сотню другую мелко испещрённых корявым человеческим почерком страниц.       Нет-нет, Марк — зверь. Диковинный. Дикий.       Гладит же он своего коня, и ничего. И оленей в лесу. А ещё кроликов. Они пушистые, мягкие, ласковые… и не убегают.       Натаниэль едва заметно встряхнул головой, отгоняя рой назойливых мыслей — сейчас не время думать. Ловля бабочек в шёлк простыней — любимая игра всех бессмертных и он в ней далеко не последний игрок. Просто дешёвое пойло замутило разум и притупило инстинкты. Пора брать — беспощадно небрежно — то, что он давно считал своим.       Оставалось всего лишь несколько шагов до безоговорочной победы, вот уже за этой дамой в присборенном на необъятных бёдрах платье чудного цвета новорождённого поросёнка…       Посол изящно откинул льняной локон и озарил мир новой необъятной улыбкой, хруст веера в его тонких пальцах не заметил даже верный секретарь, впервые за последний месяц сопровождавший господина на приём.       — Пожалуй, нам больше не придётся краснеть за ваши манеры, барон Рудэ! — тот вздрогнул, тщетно пытаясь выбраться из душащих объятий двух прелестных девиц. Натаниэль сквозь набившийся в горло песок выцедил ещё одну похвалу:       — Традиции Империи несколько странны для нас, но тем отраднее видеть, сколь почитаемы они даже на самых окраинах!       Марк открыл несколько раз рот, но так ничего и не сказал в своё оправдание — ссутулился, посерел, опустил руки и больше не отбивался от жадных губ, пытающихся урвать сладость поцелуев. Девушки запыхались — подпрыгивать и тянуться к лицу, застывшего столбом воина, было нелегко, но не сдавались даже под внимательно-насмешливым взглядом красавца-эльфа. А тот стоял невозмутимо, ровно и лишь подливал масла в огонь чужого смущения острыми, словно тот остролист, словами, чтобы никому и в голову не пришло, что именно скрывается за ними.       Горечь поражения. Всполохи уязвлённой гордости. Серая пелена отрицания.       Он так погряз во всём этом, что едва не пропустил попытку младшей принцессы коснуться его. Неуловимый шаг в сторону, и вот пыхтящая девица прямо перед ним.       — Ах, господин посол, как вы прекрасны в этой великолепной рубашке! — она защебетала сквозь раздражённые выдохи, отчаянно жестикулируя — от Марка сразу же отлепились фрейлины. — Позвольте же показать вам одну из наших самих милых традиций! Ещё с прошлого века под венком остролиста принято целовать любого, кто там окажется, желая тем самым счастья в новом году! — Потянулась липкими — Натаниэль внутренне содрогнулся от обилия нанесённого бальзама — губами к желанному объекту.       — Прошу извинить нас, принцесса! Но мы не изволим соблюдать варварские обычаи других государств! — посол сделал два шага назад, не отрывая взгляда от опасности. Поцелуешь такую разок и сразу под венец поведут, не говоря уже об абсолютной непривлекательности людей, вообще, а назойливых особей женского пола тем более.       — Ах, как жаль! Но ведь это не помешает вам насладиться праздником? Вы ведь не покинете нас так быстро? Правда? — принцесса наступала, её свита окружала, сумев оттиснуть даже секретаря. Натаниэлю ничего не оставалось, как прибегнуть к помощи охранника, отрезав его массивной фигурой доступ к своему телу.       Тот оставался неподвижен, даже следы чужих губ с щёк не стирал, и, похоже, не дышал. Нат и сам бы не дышал от тянущей боли внутри, ведь чужие традиции неожиданно обернулись против него самого, обидно ударили по и так уязвлённой гордости. Хотелось сбежать. И он не преминул воспользоваться удачно подвернувшимся приличным поводом.       — Господин посол! — восторженный тонкий голосок продолжал раздражать вынужденного собеседника. — Что случилось с вашей парной серьгой?! Неужели вы её подарили?       Эльф вскинулся, звонко рассмеялся, заставляя и окружающих раскрыться улыбками:       — Не извольте беспокоиться, юная принцесса! Мы, видимо, обронили её при купании. Ну, подумайте сами, кто может быть достоин парной серьги главы клана в подобном месте? Для нас, эльфов, это сродни обмену сердцами. Людям подобное не понять.       Непоколебимая спина перед глазами дрогнула — Натаниэль захлебнулся воспоминаниями, но быстро взял себя в руки — «этот варвар вряд ли понял, что именно я ему дарил!» Гордо вскинул подбородок и прошествовал мимо девиц, изображающих то ли испуг, то ли восхищение:       — Вы ведь извините нас за столь ранний уход? Мы должны немедленно найти свою вещь.       Натаниэль не стал искать — получить вещественное доказательство собственного безумства не хотелось, а уж тем более при Марке. Он отослал телохранителя по глупейшей причине и распластался на кровати, зарываясь напряжёнными пальцами в шёлк простыней.       — Господин изволит расслабиться? — едва слышно прошелестел знакомый голос за спиной, и посол не стал отказываться.       Через несколько минут уверенные руки уже скользили по великолепному телу, лаская нежную кожу невесомыми прикосновениями, давили и сжимали, разминая одеревеневшие мышцы, возвращали лёгкость и спокойствие, пошатнувшиеся в этот вечер чересчур сильно. Когда к пальцам присоединились мягкие губы, Натаниэль лишь усмехнулся, но прогонять наглого слугу не стал — почему бы и нет?       Влажный язык коснулся груди, там, где недавно судорожно билось в агонии страсти глупая мышца — Нат поморщился и спихнул чужую голову ниже. Живот защекотало жадными касаниями губ, на члене сомкнулась тёплая рука — посол закрыл глаза, желание беспрепятственно захватило и тело, и разум. Стало всё равно: чьи пальцы ласкают, куда изливается семя, и чьё имя подло срывается с собственных губ — накрыло горячей волной, сжало в тугую пружину и разлилось сладкой истомой по подрагивающему телу.       Он вдохнул чужого дыхания, позволил прикоснуться к губам настойчивым поцелуем и почти кивнул на новое предложение, как загрохотало, задребезжало битой посудой.       Марк стоял у самой двери, взмыленный, запыхавшийся — достать подогретого молока с мёдом диких пчёл посреди роскошного приёма не так-то просто — и багровел на глазах. Он хватал воздух открытым ртом, силился что-то сказать, но лишь махал гневно руками, производя ещё больший шум.       — Присоединитесь? — гадкая, Натаниэль старался, улыбка, и изящный изгиб идеального тела не могли оставить телохранителя равнодушным. Он разразился, наконец, привычной бранью, и хлопнув дверью, вылетел в коридор. Там загрохотал с новой силой.       — Что ж, ты тварь ушастая, не мог сказать, что мне туда нельзя?!       — Значит, вам туда было нужно, — холодный ровный тон секретаря легко перебивал возмущённые крики воина.       — Нужно? А, да! Я же для вас животное! Цепной пёс! Чего стесняться!       В Натаниэле стукалось, билось, рвалось — до невыносимой боли. Хотелось кричать — громко, во весь голос, чтобы он услышал, вернулся, обнял, укрыл… Невозможно — губы склеились солёными каплями и откуда только те взялись?       — Кричи, — он толкнул замершего рядом эльфа из свиты. — Кричи! Так, чтобы даже я поверил… прошу, кричи… — надтреснувший, больной голос едва хрипел.       «… вместо меня» — тоска лилась из опустевших глаз, разъедая щёки и губы, обнажённое тело колотило, будто в горячке, шёлк простыней обжигал кожу.       Наконец, пространство треснуло и рассыпалось громкими мелодичными стонами. Никто и не осмелился бы ослушаться приказа главы клана, что уж говорить о просьбе, впервые прозвучавшей вслух.       Там за дверью воцарилась тишина, но Натаниэль знал — слышит. Тот, для кого разыгрывалось это представление, всё слышит.       Предначертанное им время утекало между тонкими пальцами последними крупинками тепла и радости.       Отсверкали невиданные разноцветные огни за окном. Дворец затих, утомлённый обильной пищей для ума и тела. Казалось, весь мир заснул, успокоенный тем, что не растворился с приходом нового отрезка времени — года.       Натаниэль сидел на полу, подрагивая в одиночестве под тонкой простынёй, бессмысленно гладил и взъерошивал ворс мягкого ковра. Пальцы кольнуло — острый край серьги обагрился кровью. Он зло сжал украшение в кулаке — раздавить, сломать, стереть в пыль… — да взгляд выцепил в ярком узоре тёмное пятно. Игрушка. Грубо высеченный из камня медведь. Странно тёплый, даже горячий.       Под рёбра больно ткнуло догадкой.       От тоскливой ухмылки треснуло бы и старинное серебряное зеркало в массивной оправе, если Натаниэль не разбил его чуть раньше.       Последняя песчинка чужого тепла глухо упала под ноги, в мягкую траву, мгновенно затерявшись среди окровавленных осколков. Зашумели за спиной вековые деревья, призывно ухнула в ночи сова.       Пора возвращаться.