my happy day

      — Люк...       Этот отрывистый шепот вырвался у него непроизвольно и был скорее похож на тихую мольбу, чем на протест. Он поднял голову. Растерянность и страсть были в его голубых глазах, пытливо вглядывавшихся в его вспыхнувшее лицо.       — Ты хочешь, чтобы я прекратил? — хрипло выдохнул он.       Майкл с силой затряс головой. Нет же, нет. То, чего он хотел, было невозможно выразить словами.       Улыбка, тронувшая его глаза, была какой-то неживой, и все же, прежде чем он опустил ресницы, Майкл заметил, как в темных глубинах огромных зрачков сверкнуло удовлетворение. Люк уткнулся в шею старшему, и стал исследовать ее губами и кончиком языка. Его теплое дыхание, скользившее по коже, поднимало в Майкле жгучие волны возбуждения.       Люк стянул рукава клечатой рубашки с его плеч, и рубашка стала спадать. На какое-то мгновение она задержалась на бедрах Майкла, сделав его похожим на ожившую статую, ноги которой задрапированы белой тканью. Люк пристально смотрел на него, переводя взгляд сверху вниз, не оставляя без внимания ни один изгиб его тела. Потом тот же путь проделали его руки. С груди они скользнули на талию, обхватили бледные бедра и вместе с падающей рубашкой спустились по ногам на пол. Рубашка с шуршанием смялась и накрыла его щиколотки.       Выражение лица Люка было таким, словно он испытывал сильную боль. Глядя на него, Майкл почувствовал, что с ним творится что-то странное. Он стоял неподвижно, прижав руки к бокам, а где-то в глубине сердца рождалась трепетная нежность. Его никогда не боготворили прежде, никогда не возносили и не поклонялись ему. Никогда в жизни он не испытывал такого удивительного желания, которое охватило сейчас — отдать себя. Он хотел его, хотел делать-то, что ему нравится, хотел быть таким, каким был ему нужен. В этот момент ему вдруг показалось, что он создан именно для того, чтобы отдаваться. Это был единственный способ утолить нестерпимый голод своего тела и своей души.       Его настойчивые пальцы требовательно сжали его бедра, когда он встал на колени и притянул его к себе. Положив руки ему на плечи и закрыв глаза, Майкл запрокинул голову, и зеленые волосы встрепенулись. От влажного и жаркого прикосновения его языка, кружившего вокруг его живота, у него перехватило дыхание. По мышцам его живота пробежал огонь наслаждения. Люк рисовал своими длинными пальцами круги на его бедрах, и его ноги задрожали. Он почувствовал его дыхание, и весь мир вдруг перевернулся с ног на голову. И его понесло куда -то далеко далеко, в не отмеченную ни на какой карте страну, которой правят только чувства.       Он снял боксеры, и откинул их в сторону. Светловолосый целовал внутреннюю сторону бледных бедер. Он тихонько наклонился и взял в рот член зеленоволсого. Очень тщательно, ни на секунду не отрываясь от своего занятия, он ощупывал языком плоть Майкла, впитывая в себя его эссенцию. Он требовал его ответа, побуждал его, умоляя ответить. Пальцы Люка забрались в его волосы, стали перебирать их, а он в это время добрался до самого сокровенного источника наслаждения и принялся с осторожностью ласкать.       Из его груди вырвался тихий, протяжный стон. Ногтями он непроизвольно впился в его кожу и, только через несколько секунд осознав это, разжал пальцы. В ответ на это невольное движение Люк втянул щеки, на что старший еще громче застонал. Потом его рука двинулась в направлении межъягодья. Наслюнявив два пальца, он нащупал дырочку и вошел в нее. Раздвинув тонкие пальцы внутри зеленоволосого, он начал ими двигать. Старший стонал от удовольствия, а Люк продолжил свои изощренные ласки.       Нахлынувшее на него наслаждение было таким острым и неистовым, что его дыхание, его голос и вся эта ночь слились воедино и стали уплывать куда то. Тело его изогнулось, руки ослабли, по безвольно разжавшимся пальцам пробежали иголочки тока. Майкл почувствовал, что оседает на пол, но ничего не мог с собой поделать.       Люк поддержал его и помог опуститься на колени рядом с собой. Он притянул его ближе, и в его глазах загорелся сумасшедший синий огонь. Его ненасытные губы требовательно приникли к его рту.       Он сдался, он уступил, с упоенным удовлетворением шепча что-то неразборчивое.