Не твоя роль (интерлюдия)

      Меня разбудил звук. Вязкий сон не пускал, и в полудреме я слушала, как сумасшедший блюзмен играет рваный ритм на кастрюлях. Раздражая и не давая вновь отключиться, барабанная дробь стучала прямо в мозг.       Вслед за звуком пришла боль. Я сидела на полу, опершись спиной на какую-то доску, и ее край врезался мне в лопатки. Шея затекла, а еще зверски болела левая рука. Что я делаю на полу? У меня же грипп, я должна лежать в кровати. Упала? Сделав над собой усилие, я открыла глаза, окончательно просыпаясь. Комната плыла перед глазами, медленно обретая подобие четкости. Свет не горел, только светился квадрат экрана. Кажется, играет какая-то музыка, тоскливая знакомая мелодия, но никак не узнать. А стучит, оказывается, дождь о стекло и металлический отлив. Еще стучит сердце, не так громко, как дождь, но очень часто. Боже, что ж мне так хреново-то? Еще и голова кружится. Со школы так не болела. Надо вернуться в кровать.       Я оперлась на руки, пытаясь подняться, и в запястье словно вцепилась когтями стая кошек. Громко застонав, я поднесла руку к глазам и тупо уставилась на залитую кровью кисть с разодранным запястьем. Откуда? Когда? Что-то не так с глазами — руки кажутся тонкими веточками. Наверно, из-за кровопотери в голове такой дурман, вот и лужа на полу. Сколько я уже потеряла? Надо перевязать рану.       Я хотела позвать Пашу, пусть поможет, но вышел только стон. Где его носит? Я не злилась, на эмоции не было сил, думать тоже, только отмечать происходящее. Вот руки. Вот рана. Надо перевязать. Бинты на кухне. Придется встать…       Опираясь на правую руку, я встала на ноги, ощущая себя ломкой тростинкой. Может в комнате есть, чем перевязать? Я огляделась, но было слишком темно. Не найдя выключателя на привычном месте, я потащилась на кухню. Там точно будет жгут.       Выключатель на кухне тоже нашелся не сразу. Потому что кухня была не моя. Паша что, отвез меня к себе домой? Ладно, это потом, сейчас жгут. Дурацкий жгут, как с ним совладать одной рукой?       — Паша, — опять позвала я. Тишина. Кое-как затянув шнур, я омыла руки под холодной водой из-под крана, и под красными разводами обнаружились удивительно ровные порезы. Но мне сейчас все было странно. Меня шатало от слабости, сознание путалось, и только этим можно объяснить, что вместо бинта я прилепила на руку пластырь. Горчичный пластырь. Руку объяло огнем.       — Черт, черт, черт! — ругалась я, сдирая чертов пластырь. Слезы лились ручьем, я почти ничего не видела и отчаяние захлестнуло меня. Ну где же Паша, когда он так нужен? Он же должен быть рядом, он уже несколько лет всегда рядом… В бессилии я опустилась на пол и некоторое время не могла заставить себя вновь подняться. Часы на стене показывали полночь. Секундная стрелка отсчитывала мгновения, а я сидела и смотрела на нее сквозь слезный туман. Только через десять минут я почувствовала в себе достаточно сил, чтобы доделать перевязку, и встала, хотя и с третьей попытки. В этот раз все прошло без эксцессов. Закончив, вернулась в комнату, выключила колонки, легла на кровать и мгновенно заснула. Проснулась уже утром.

***

      Иногда разум не готов к тому, что преподносит нам судьба. Тогда нам хочется спрятаться или убежать от того, что нас пугает. Но не всегда это возможно. Мне было двадцать шесть лет, когда это случилось. Работа, дом, молодой человек по имени Павел, с которым мы встречались, но никак не могли решить, стоит ли жениться, и никаких конкретных планов на будущее. Плыла по течению — так говорят про таких, как я. Пока не угодила в водоворот.       В ту зиму в городе свирепствовал какой-то особенно злобный грипп. Уже все коллеги переболели, одна я держалась, благодаря витаминкам С и неведомым силам. А потом город накрыл снегопад, намертво запечатав все дороги, и путь домой по мокрому снегу, под ветром меня доконала. На следующий день я слегла с температурой 38,5.       А ночью проснулась, истекающая кровью.       Второй раз меня разбудила музыка. Где-то рядом играла попсовая песенка на английском из тех, что вечно крутят в кафе и по радио. И ведь не проигнорируешь. Откуда ж звучит? С улицы было бы тише. Кто-то на балконе слушает? Я, не открывая глаз, похлопала по кровати правой рукой, нащупала телефон, поднесла к глазам и подвисла. Попсовая мелодия звучала из телефона, кто-то поставил ее на будильник. Кто-то, но точно не я, я предпочитаю просыпаться под звуки природы. Даже если это дождь, исполняющий блюз на подоконнике.       Дождь. Кровь. Чужая кухня.       Я села, мгновенно проснувшись, и зашипела от боли в потревоженном запястье, которая яснее ясного говорила, что ночная перевязка мне не приснилась. Я огляделась, чувствуя, как в груди испуганно заходится сердце. Это не моя комната. И я совершенно не помнила, как в ней оказалась. И ладно бы она была мужская, так нет же, вполне девочковая. Да, не женская, а девчачья, вон и лак со стразами, и заколки на столе валяются, какие ни одна взрослая женщина не оденет.       Мне постелили в комнате дочери или младшей сестры? Но с чего вдруг меня, больную и заразную будут таскать из квартиры в квартиру? Кстати, о заразе. Я пощупала лоб. Никаких признаков гриппа, только слабость, но ее можно объяснить и кровопотерей.       Так, надо найти того, кто мне все объяснит. Я слезла с кровати и почувствовала еще один подвох. То ли что-то не так с глазами, то ли я стала ниже ростом. Стоящий рядом с кроватью стол, полки на стенах и шкаф с одеждой казались выше, чем я обычно их ощущала. Я посмотрела на ноги. Ура, на месте. Нет, не ура. Это не мои ноги!!!       От неожиданности, я села мимо кровати, чувствительно стукнувшись спиной о борт. Тонкие ножки-спички не имели ничего общего с моими ляхами. Да, после института я немного располнела, вполне приемлемо для взрослой женщины, на мой взгляд. Не до ожирения, слава богу, и хотя мне, как и многим, хотелось скинуть десяток кг, но не тридцать же и не за одну ночь! Что за бред, в конце концов? Голова ощутимо кружилась, отказываясь принимать окружающую действительность, а значит, анализировать. Я закрыла глаза, чувствуя, как трясутся руки. Такие же тощие, как и ноги, к слову сказать. А лицо? Что с моим лицом?       Опираясь на кровать, я встала на ноги, и стараясь не смотреть вниз, словно подо мною пропасть, и стала обшаривать комнату на предмет зеркала. Зеркало обнаружилось в шкафу. Увидев себя в полный рост, я судорожно сжала край дверцы, и только это уберегло меня от очередного падения. Всхлипнула. И резко почувствовала, как холодно в комнате.       Из зеркала на меня смотрела перепуганная насмерть девочка-подросток лет четырнадцати. Огромные глаза вытаращены, рот искривлен, на щуплом теле пижама в бледно-желтый цветочек. Как же так?!       С трудом оторвав взгляд, я шагнула к кровати и забралась под одеяло. Меня колотил озноб. Так, стоп-стоп-стоп. Хватит паниковать. Я стала глубоко дышать, чтобы хоть как-то успокоиться. Да, хрень творится, да, ничего не понятно, но с чего вдруг такой мандраж? Со мной же никогда такого не было. Так, вдох-выдох. Я взрослый человек, я Кристина Алексеева, мне двадцать шесть лет, и я работаю в типографии. Так, я все это прекрасно помню, и ничего не знаю про это тело. Стереть воспоминания можно, а добавить из ниоткуда пока не научились, и ближайшие лет сто не научатся, так что воспоминания будем считать верными. Вдох-выдох. Это мог бы быть сон, если бы не боль от порезанных рук и не приступ паники — ни один мой сон не переживет такого. Мне, бывало, снились кошмары, и бывало во сне страшно, но я тут же просыпалась. А раз я до сих пор не проснулась, то это не сон. Сумасшествие оставим на потом, я сейчас не в том состоянии, чтобы пугать себя еще и этим. Стараясь ни о чем не думать и глубоко, размеренно дышать, я немного успокоилась. По крайней мере, пульс стал тише, а руки лишь подрагивали, а не изображали дирижёра за работой. Еще раз глубоко вдохнув, я выдохнула и открыла глаза. Так где же я?       Комната была очень светлой, в нежно-салатовых тонах. Одно окно завешено легкой тюлью, но солнце в него не светило. Либо северное, либо западное окно. Простенькая мебель из Икеи под светлое, почти белое дерево: платяной шкаф, письменный стол с компьютером, кровать, полки над столом и кроватью. Все очень легкое и светлое, только одна стена портит впечатление: она завешана постерами каких-то кумиров. Обычная такая комната. Видимо девочка, которую я видела в зеркале, живет здесь. Девочка, которую я видела в зеркале… Кто она? Лицо не показалось мне знакомым. Правда, оно было искажено от ужаса, но… Собравшись с духом, я еще раз открыла дверцу шкафа. Теперь девочка смотрела пристально и напряженно. У нее была самая обычная внешность: округлый подбородок, пухлые щечки, не смотря на тощее телосложение, щенячьи глаза с опущенным внешним уголком глаза, и брови, выщипанные с изгибом, придающим взгляду коварность, которые совершенно ей не шли. И все это окружали всклоченные русые волосы длиной до плеч.       Да, я определенно вижу ее в первый раз. И что я делаю в ее теле? Переселение душ? Только вот с чего бы вдруг? Я ни о чем таком не просила и не мечтала. Нет, ну может быть иногда, самую малость, но это не серьезно! Лучше бы тогда исполнились мимолетные мечты о Майбахе. Как ее хоть зовут-то, эту девочку. Ау, девочка, ты еще тут? Тишина. Значит, раздвоения личности не будет. Наверно, это хорошо.       Я подняла с пола рюкзак, увешанный значками, и вытряхнула его содержимое на стол. Ага, вот и дневник. Так, 10 класс, школа № 34, Татьяна Кудрявцева.       — Итак, она звалась Татьяна, — тихо произнесла я, прислушиваясь к собственному голосу. Ничего похожего на мой низкий голос, вместо него — какой-то щебет. Ну, а что еще ожидать от подобного тела? Ладно, это не самая страшная новость за сегодня. Я посмотрела на телефон. 7:20, среда, 10 октября. Значит, Тане надо в школу. Но не сегодня. Я себя слишком плохо чувствую. Плюс всегда есть надежда, что ночью все вернется обратно. В фильмах, правда, она никогда не срабатывает, но в школу я все равно не пойду. Я ее девять лет как закончила.       Квартира не издавала ни звука. Я же напротив очень громко падала, но никто не пришел. Никого нет дома? Я осторожно выглянула в коридор, потом зашла во вторую комнату, на кухню, санузел. Пусто. А как же родители девочки? Уже ушли на работу? Я осмотрела прихожую, там были мужские ботинки сорок третьего размера и женские туфли да сапожки тридцать восьмого. Ну мужские наверняка отца, а женские? Женская одежда на вешалке висела только подростковая. Значит, Танины.       Итак, что мы имеем? Детское тело, папу на работе, маму пока не видно и не слышно. Имеем воспоминания взрослой женщины и практически выветрившуюся школьную программу. И всего две версии произошедшего: сумасшествие и переселение душ. У меня нет мании величия и я не на столько верю в современные технологии, чтобы предполагать розыгрыш или злой умысел.       Думать о сумасшествии, когда тебя никто не пытается в этом убедить — совершенно бесполезно. Вот если появится кто-то, кто будет говорить, что у меня не все в порядке с головой — тогда буду обдумывать эту версию. А пока остается только переселение душ. И что мне это дает? Что я поменялась телами с девушкой шестнадцати лет (если верить дневнику, выглядит она едва на четырнадцать), и можно только гадать, каково ей. Если она вообще жива, а то может ее душа умерла, и я заняла опустевшее тело? Теоретически, никто о случившемся не знает, и мне нет смысла палиться. Иначе точно психушка обеспечена. Не-не-не, пока смогу притворяться — буду притворяться. А там, может выйду на связь с моим прежним домом. Точно! Я же помню свой номер телефона! Я засеменила в комнату (побежала бы, но боялась упасть от слабости), схватила сотовый и быстро набрала цифры. Гудки! Сердце вновь плясало чечетку где-то в районе горла.       — Алло? — ответил мне мужской голос.       — А можно, — в горле запершило, и я откашлялась. — А можно Кристину Алексееву?       — Вы ошиблись.       — А.. А Павла?       — Вы ошиблись!       И повесил трубку. Я перепроверила номер. Все верно. Позвонила. Сбросили.       — Как же так? — пробормотала я. — Где же я прежняя?