Путешествие внутрь себя

Ичиго стал появляться здесь с подозрительной частотой. Пустой понимал: его приходы в большинстве своём были ненамеренными — Куросаки проваливался во внутренний мир с такой же обыденностью, будто в сонливый полубред, убегая на периферию сознания. Причина была однозначная. Ноша ответственности была колоссальной и настолько сильно давила на плечи, что скинуть её, как прицепившийся мусор, было просто невозможно. Иногда люди спасаются от проблем, утапливая мозг в алкоголе либо наполняя лёгкие сигаретным дымом. А некоторые даже пробуют эти проблемы решать, что, в принципе, случается довольно редко. Однако Ичиго как раз-таки был из этого меньшинства, хоть со временем и постиг определённую истину — чем больше трудностей он побеждал, тем сложнее было испытание за следующим поворотом. Неприятности иногда накатывали на него, словно морские волны, и чем больше он рылся в них, тем отчётливее чувствовал, как упорно пытается выкопать яму в воде. Именно поэтому иногда Куросаки уходил в себя. Незаметно убегал от вездесущей реальности и её уроков, вперив невидящий взгляд на школьную доску, в потолок, в телевизор. Сначала Зангетсу не особо заострял на подобных мелочах своё драгоценное внимание — ну, подумаешь, замечтался человек, с кем не бывает. Тем более, только в эти моменты он мог наблюдать редчайшее зрелище: облака, пытаясь подстроиться под мысленный поток, начинали плыть по-особенному ровно и плавно, расстилаясь по небу белыми пушистыми слоями, словно бисквитное тесто. Красиво, не поспоришь. Правда, в последнее время из этих облаков на крыши небоскрёбов вместо дождя стал выпадать временный шинигами. Зангетсу сначала даже и не пытался реагировать или как-то себя показать. Ичиго вскакивал сразу же после падения, кратко ругался, спешно отряхивался… и исчезал. Когда его падение (не самое, кстати, мягкое) дублировалось трижды на день, он ругался не так кратко, с душой. Собственный внутренний мир будто бы стал для него воронкой, а заглушку от своей души Куросаки, вероятно, где-то потерял. — Ты бы хоть для приличия шлем надевал… — однажды, не вытерпев этой клоунады, сказал ему Зангетсу, смотря на совершенно растерянное лицо Ичиго сверху вниз. Ичиго проморгался, поблагодарил удачу за то, что не убился вновь, почесал затылок и подвёлся с матраса. На этот раз ругаться он не стал, ибо Зангетсу впервые за их совместную и не самую счастливую жизнь ему безвозмездно подсобил. Где он, правда, раздобыл матрас среди этих бездушных гигантских глыб-зданий, для Куросаки осталось непостижимой тайной. — Ты сегодня летел в позе дельфинчика. Завораживающе, но сальто выполнил плоховато. На восьмёрочку. — Так, ты это… варежку захлопни… — высокохудожественно выразил свою мысль временный шинигами. Это был самый дружелюбный из всех тех диалогов, которые когда-либо меж ними произошли. — И мне, вообще-то, пора… — поспешил откланяться Ичиго, не успев даже толком отряхнуться. Зангетсу посмотрел на него с толикой изумления, скептицизма и издёвки во взгляде. — Ты ж только свалился. — Вот только ты тут мне не это! — вновь сверкнул Куросаки в высокоинтеллектуальном словесном пируэте. На белые губы Пустого упорно звалась нервная кособокая ухмылочка, но тот, видимо, уже устал от этой маски. От недавнего оскала, звериного и знатно кровожадного, который он битые полчаса репетировал перед окном-зеркалом, ужасно разболелись щёки. И в голову украдкой забралась мысль о том, что, вероятно, пора сбрасывать с себя эту актёрскую шелуху. Поэтому Зангетсу лишь снисходительно прикрыл веки и легко махнул рукой. — Я и не это, если ты об этом, — безразлично бросил он. В этот миг Ичиго надулся — внутри его шинигамской души, возможно, лопнула капсула с содержимым в виде самодостаточности и быстренько поменяла давление в щеках. Что-что, а когда с ним пререкались, Куросаки терпеть не мог. — Ты, кстати, за ужином. Мне на месте Юзу было бы неприятно отлеплять твоё лицо от гарнира. Весело, но неприятно. Дальше выражение лица Ичиго было затруднительно описать словами. Вот теперь-то он и сделал вывод о том, что ругаться можно, нужно и даже полезно. Причём лаконичность можно послать к дьяволу — Пустой даже пожалел о том, что у пустых не принято вести цитатников. — Не забудь про десерт, — вытянув шею, проинформировал он полупрозрачную спину Ичиго, который через секунду уже оправдывался перед озадаченной семьёй, попутно облизывая майонез с подбородка.

***

— Слушай, Зангетсу, а почему я падаю… сюда? — Куросаки задумчиво созерцал горизонт, сидя на краю крыши около своего занпакто. Тот не выражал абсолютно никаких эмоций. — Потому что пингвинята не могут подняться на лапы, когда падают на спину. Последующие несколько секунд всеобъемлющую тишину тревожил лишь свист сквозняка. Ичиго ничего не говорил — говорили за него его тело и мимика, а сам он молчал. Приоткрытые губы, широко раскрытые глаза — всё просто вопило вопросительностью, и даже слегка согнутая спина плавно превращала Куросаки в большой и рыжий вопросительный знак. — Чего?.. — всё же высказал он свою мысль, когда в его взгляд вернулся тот полуживой огонёк здравого смысла. — У них колен нет, — продолжил Зангетсу. — Как нет? — Так нет. — Что, совсем? — Что совсем? — У пингвинят. — Каких пингвинят? — У которых колен нет. — А причём здесь пингвинята? Глаза Куросаки моргали так же, как моргают глаза человека, который явно дезинформирован. Зангетсу знал много методов психического насилия. И сегодня Ичиго понял, как обычный ответ невпопад может вывести сильную, волевую, закалённую сражениями личность из душевного равновесия. — На самом деле, внутри твоей души, ещё глубже, глубоко-глубоко, живёт существо, которое просто жаждет знакомства с тобой. Вот и тянет сюда, — так же бесстрастно продолжил Пустой, когда Куросаки относительно пришёл в себя. Реакция была ожидаемая. Взгляд Ичиго плавно перекочевал в сторону флагштока, где располагалось пафосное изваяние в виде Зангетсу-старшего. Через мгновение карие радужки перекатились в сторону Пустого. А затем Куросаки схватился за голову. — Ками, да внутри меня общага какая-то! — взвыл он. — Осталось только печёночных сосальщиков подхватить для общей картины, — подытожил Пустой. — Ладно, шучу. Хватит с меня конкурентов на жилплощадь, — в этот миг облегчённый вздох Куросаки был слышен даже в самых укромных закоулках внутреннего мира. — У тебя просто хроническая усталость. Вот и вырубает на самых неожиданных моментах, как перегруженный комп. Отдыхай почаще. Куросаки за этот вечер был озадачен уже трижды. — И дело только в этом? — осведомился он. Пустой кивнул. — Сознание работает с перебоями, чтобы окончательно не свихнуться. Поэтому и путешествуешь внутрь себя временами. А мы-то что? Мы не против, — он мечтательно вздохнул. — Летаешь красиво. Ичиго и вправду в этот раз летел особенно завораживающе. А приземлился он ещё краше, и это приземление было не лишено доли романтики. «Привет, принцесса, — с гаденькой ухмылочкой поприветствовал его Зангетсу и поскакал в шунпо по крышам. Угрюмости «принцессы» позавидовал бы даже Грампи Кэт. Ичиго не очень-то хорошо представлял себе картину, где его несут на руках, но сейчас понял: какая же он, всё-таки, умница, что этого не делал. Самооценку подкашивает знатно. Но спасибо Пустому и на том — хоть поймал. — Сегодня мы улизнули от мира в ванной, не так ли?» — А как этого избежать? — Ичиго пытливо уставился вглубь цветастых глаз Зангетсу. Зангетсу хмыкнул. На лице хозяина метафорическими красными буквами вопила надпись «SOS!!! Спасайте!!! Мне уже надоело отбивать ягодицы о бетон!!!». Пустой, кстати, всё же был помощливый, хоть и тщательно скрывал или маскировал это. — Знаю я один метод… — скупо бросил он. Ичиго воодушевился настолько, что забыл даже о своём бездыханном голом теле, лежащем сейчас на дне ванной и обильно орошаемом из душа ледяной водой.